Дело Рахимовой: десять языков и судья Савельев

«Я говорю на десяти языках», — сказала задержанная. Судья едко ухмыльнулся, но через минуту его рука с ручкой замерла...

— Рахимова, вы на что рассчитываете? Что я сейчас расплачусь и выпишу вам путевку в санаторий вместо депортации?
Илья Матвеевич Савельев швырнул на стол засаленную папку. Из нее вылетела скрепка и с сухим стуком покатилась по полировке. В кабинете пахло сырыми папками, старой мебелью и принесенным с улицы талым снегом, который десятилетиями копился в пухлых томах дел. За окном вторые сутки выла уральская метель, занося серый Снежногорск по самые козырьки подъездов.
Судья Савельев за тридцать лет службы научился видеть людей насквозь. Перед ним сидела обычная нарушительница: мешковатая куртка, стоптанные ботинки, взгляд в пол.
— Илья Матвеевич, ну чего тут тянуть? — Участковый Симонов, молодой парень с красным от мороза лицом, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. — Взяли ее в «Зодиаке» на трассе. Посуду мыла, полы скребла. Патента нет, регистрация липовая. Чистая статья, оформляем выдворение. У меня машина внизу греется, бензин казенный жгу.
Савельев не ответил. Он потянулся к кружке, на которой когда-то красовалось «Любимому папе». Сейчас надпись почти стерлась, как и его отношения с дочерью Дарьей. Та жила в Москве, работала в престижном бюро переводов и звонила отцу раз в квартал, чтобы дежурно спросить о самочувствии.
— Сядьте, Рахимова, — Савельев указал на жесткий стул. — Вы по-русски понимаете или мне переводчика из соседнего отдела звать?
Девушка подняла голову. Она выглядела так, будто ей сейчас совсем хреново, как бывает у людей, столкнувшихся с серьезным жизненным испытанием.
— Я всё понимаю, — ответила она. Голос был тихим, но чистым, без единой ошибки в ударениях. — И переводчик мне не нужен.
Симонов хмыкнул, доставая телефон.
— Слышь, Илья Матвеевич, они все так говорят, когда прижмет. А как до дела — «моя твоя не понимай». Подписывайте, а? У меня план горит.
— Симонов, выйди в коридор. Покури, — отрезал Савельев.
— Но…
— Выйди, я сказал.
Когда дверь за участковым захлопнулась, судья снова посмотрел на девушку.
— Рахимова Нилуфар. Двадцать шесть лет. Почему без документов? Почему в таком месте? Вы же не похожи на тех, кто согласен жить в каморке при кухне.
Нилуфар медленно положила на колени руки. Кожа на них была грубой, обветренной, в следах от использования сильных чистящих средств, ногти коротко острижены.
— У меня отобрали паспорт в первый же день, — сказала она. — Обещали устроить сиделкой к пожилой женщине. Привезли в это кафе на трассе, забрали телефон и документы. Сказали: «Отработаешь долг за дорогу — вернем». Я пыталась уйти, но куда? Зима, степь, до ближайшего города сорок километров. А дома мама. У нее неизлечимая болезнь… Ей нужно серьезное лечение через три месяца. Если я не буду отправлять деньги, она просто не дождется следующего сезона.
— И как же вы отправляли деньги без паспорта? — прищурился Савельев.
— Повар помогал. Хороший человек, местный. Брал мои гроши и переводил со своей карты на карту соседки. Себе забирал малую часть за риск. Так и жили.
Савельев почувствовал, как внутри зашевелилось забытое чувство — брезгливость к системе, частью которой он был.
— И чем же вы собирались заниматься в России с таким знанием языка? Посуду мыть и здесь можно легально.
Нилуфар вдруг горько улыбнулась.
— Я хотела в консульство. Или в крупную компанию. Видите ли, господин судья, я не просто «понимаю по-русски». Я окончила университет с отличием.
— Ну конечно, — Савельев едко ухмыльнулся, откидываясь на спинку кресла. — И какой же факультет? Гарвардский?
— Лингвистический.
— И что, английский со словарем знаете?
— «Я говорю на десяти языках», — спокойно сказала задержанная.
Илья Матвеевич не выдержал. Он коротко, сухо рассмеялся, качнув головой.
— Десять языков? Девочка, ты хоть представляешь, что это такое? Я за тридцать лет работы видел профессоров, которые на двух-то заикаются. А тут — придорожная мойщица посуды…