Мама (69) умоляла нас свозить её к морю за наш счёт.

Мама (69) умоляла нас свозить её к морю за наш счёт. Отпуск был испорчен уже в первый же вечер, когда за ужином она достала старый фотоальбом...

«Катюша, хоть одним глазком посмотреть. Я там не была... страшно сказать сколько лет. Возьмите меня, пожалуйста. Я вам мешать не буду. Тихо посижу, кроссворды порешаю.»
Мама вовсе не требовала — она ныла, умоляла. Ей почти семьдесят, а стояла передо мной, как провинившаяся школьница.
Руки на груди, всё время смотрела мне в глаза, и от этого взгляда у меня внутри всё переворачивалось — смесь жалости и тупого, стыдного раздражения.
Мы с Женей работали как проклятые ради этого отпуска, полгода без единого выходного.
Мечтали: только вдвоём, море, вино и никаких разговоров про дачу, давление и рассаду. И тут — мама. Со своим постоянным «Надень шляпу — солнце прихватит» и привычкой экономить даже на спичках.
«Жень, мы же не чудовища», — прошептала я мужу ночью, когда мама, наконец, затихла в соседней комнате. — «У неё нет денег, ты же знаешь. Когда ей ещё море увидеть?»
«Катя, ты же понимаешь — это всё, конец», — устало потёр переносицу Женя. — «Это будет не романтика, а санаторий “Ромашка”.»
Но мы сдались. Купили ей билет, перебронировали номер на двухкомнатный “люкс” — чтобы хоть стены между нами были.
Цирк начался дома. Мама обмотала чемодан плёнкой — будто кокон гигантской гусеницы. «Чтобы не поцарапался, Катя — чемодан новый, немецкий!»
В аэропорту она громко спрашивала, не заберут ли у неё корвалол, и пыталась накормить Женю яйцами вкрутую: «А то испортятся». Женя молча смотрел в телефон, а я глотала успокоительное.
В отеле мама первым делом пересчитала полотенца, а когда узнала цену за ночь — ахнула.
«Господи, Катя... это две мои пенсии. Зачем так тратиться? Я бы и на коврике поспала.»
Меня это взбесило — просто взбесило. Я хотела, чтобы она радовалась, а не вызывала у меня чувство вины, что мы можем себе это позволить.
Вечером мы пошли в ресторан. Я выбрала дорогой — прямо у моря, белые скатерти, живая музыка. Хотелось праздника. Хотелось красивой жизни.
Мама вышла в единственном нарядном платье с люрексом, пахнущем нафталином и шкафом. А в руках — вечная авоська. Потёртая, ручки облезли, молния заедает.
«Мам, куда ты с этой сумкой?» — сдалась я. — «Мы не на рынок идём. Оставь.»
«Нет, Катя. Она мне нужна», — упрямо сказала она.
Сели. Женя заказал рыбу и вино. Мама устроилась на самом краешке стула, боялась лишний раз звякнуть вилкой. Было видно: она тут чужая, не к месту во всей этой роскоши.
Мне было стыдно за снобизм, но я ничего не могла с собой поделать. Хотелось, чтобы всё было идеально — «как в кино», а мама с авоськой всё портила.

«Я хотела вам кое-что показать... Я не зря попросилась к морю, дочь.»
Положила на стол старый фотоальбом — тяжёлый, в потёртом красном бархате. Углы сбиты, страницы распухли. Среди бокалов и приборов он был чужд.
«Мам, можно потом? В номере», — простонала я.
«Нет. Сейчас.»
Открыла альбом. Чёрно-белое фото. Молодая девушка в смешном купальнике смеётся, стоит по колено в воде. Красивая — оторваться невозможно.
«Это я», — тихо сказала мама и слабо улыбнулась. — «1979. Гагра.»
«Вы красавица, Галина Петровна», — попытался сгладить Женя.
Мама перевернула страницу. Теперь она была не одна. Рядом с ней — парень, высокий, лохматый, в клёшах. Смотрел на маму так, что искры даже сквозь старую бумагу.
У меня в горле встал ком. Я никогда не видела отца молодым. Он исчез, когда мне было три. Мама всё, что с ним связано, сожгла. Я выросла, зная только одно: он подлец, бросил нас и уехал вдаль.
«Это твой отец, Катя. Мы были здесь счастливы. На этом самом берегу.»
«Зачем?» — я отложила вилку, и аппетит исчез совсем. — «Зачем тащить этот альбом за тысячи километров и портить мне вечер воспоминаниями о предателе?»
«Он не предатель», — тихо, но твёрдо сказала мама. — «Смотри дальше.»
Она достала из альбома бумагу — справку. И какие-то старые советские квитанции, выцветшие от времени...