Свёкор (68 лет) решил переехать к нам «доживать», хотя здоров.

Свёкор (68 лет) решил переехать к нам «доживать», хотя здоров. Озвучила сколько вычту из пенсии за услуги сиделки, он резко передумал...

В нашем обществе почему-то прочно укоренился совершенно железобетонный, не поддающийся никакой логике стереотип: как только человеку переваливает за шестьдесят пять, он автоматически получает негласное право надеть на себя мантию великомученика, сложить лапки на груди и требовать от родственников круглосуточного, бесплатного обслуживания по системе «ультра всё включено».

Отцу моего мужа, Федору Ивановичу, месяц назад исполнилось шестьдесят восемь лет. Для понимания картины: это не немощный старец с клюкой, забывающий свое имя. Это пышущий здоровьем, румяный, коренастый мужчина с луженой глоткой, который по выходным мотается на зимнюю рыбалку, виртуозно кроет матом правительство перед телевизором, в одиночку перекапывает три сотки на даче и не дурак пропустить рюмочку-другую домашней наливки под хорошую закуску. Медицинская карта у него тоньше, чем у моего тридцатипятилетнего мужа Павла, измученного офисным остеохондрозом.

Жил Федор Иванович один в своей прекрасной, обжитой двухкомнатной квартире, получал весьма приличную пенсию (как бывший военный инженер) и горя не знал. До минувшей пятницы.
В пятницу вечером, когда я, закрыв все рабочие задачи по своим проектам (прелести и проклятия жизни самозанятой), наконец-то выдохнула и налила себе бокал вина, в дверь нашей квартиры раздался требовательный, затяжной звонок.

Открываем. На пороге стоит Федор Иванович. Вид у него такой, словно он только что пешком пересек пустыню Сахару без капли воды. Плечи трагически опущены, глаза полуприкрыты, на лице — печать вселенской скорби. А вокруг него, словно баррикады, возвышаются четыре огромные, набитые до отказа клетчатые челночные сумки, связка удочек и любимое кресло-качалка.
— Пап? Ты чего? Что-то случилось? Трубу прорвало? — опешил Паша, бросившись к отцу.
Федор Иванович медленно, опираясь на дверной косяк (хотя еще вчера я видела, как он бодро бежал за отходящим автобусом), переступил порог нашей квартиры.
— Всё, Пашка. Сдал отец, — загробным, дребезжащим шепотом выдал свёкор, хватаясь за сердце, которое у него работало как швейцарские часы. — Возраст берет свое. Чувствую, недолго мне осталось небо коптить. Давление скачет, ноги крутит, в ушах звенит. Одному в пустой квартире помирать страшно. Приехал к вам, кровиночки мои... доживать свой век в кругу любящей семьи.
Я стояла в коридоре, прислонившись к стене, и чувствовала, как мой внутренний Станиславский кричит: «Не верю!».
— Проходи, папа, раздевайся, конечно! Люся, приготовь что-нибудь! — засуетился мой впечатлительный муж, подхватывая тяжеленные баулы, в которых, судя по звону, лежал не только запас валидола, но и коллекция любимых стопок.

Когда свёкор помыл руки и торжественно уселся за наш кухонный стол, чудесным образом исцелившись от одышки при виде запеченной свинины, начался второй акт Марлезонского балета. Раскрытие бизнес-плана.
— В общем, дети, я всё продумал, — вещал Федор Иванович, уплетая мясо так, что за ушами трещало. О его «предсмертном» состоянии напоминали только трагически сдвинутые брови. — Квартиру свою я уже племяннику троюродному сдал. Он парень молодой, платить будет исправно. Деньги от аренды и свою пенсию я буду откладывать на депозит. Я же старый человек, мне подушка безопасности нужна, на черный день, на похороны, на путевку в санаторий.
Он сделал внушительный глоток чая и перевел свой цепкий взгляд на меня.
— А жить буду у вас. Комната у вас гостевая пустует, я там кресло поставлю. Люська всё равно дома целыми днями сидит за своим компьютером, в кнопки тычет. Так что ей не в тягость будет за больным стариком присмотреть. Утром мне кашку овсяную на молоке, в обед супчик горячий обязателен для желудка, ну и вечером что-то легкое. Стирка, глажка — это само собой, мужчине в моем возрасте тяжело у стиралки нагибаться. Да и лекарства по часам выдавать нужно. Вы же семья, должны понимать....