Старушка оставила наследство таксисту, который довез её до кладбища, не взяв за это плату...

Старушка оставила наследство таксисту, который довез её до кладбища, не взяв за это плату...

Сергей работал таксистом пятый год. До этого был механиком в автобусном парке — но парк закрыли, и он пошёл в аренду, потом купил старенький седан, потом выплатил кредит и взял новую машину. Жёлтый «Солярис» с шашечкой на крыше — не бог весть что, но своё, живое, исправное. Кормило.

Жизнь у Сергея была ровная, без всплесков. Жена ушла три года назад — не выдержала его вечной занятости и скромных заработков. Детей не нажили. Квартира — съёмная однушка на окраине райцентра. Из развлечений — радио в машине да редкие посиделки с мужиками в гараже.

Он не жаловался. Он вообще был из тех людей, которые принимают жизнь как есть, не оглядываясь по сторонам и не завидуя соседям. Есть работа — хорошо. Есть здоровье — отлично. Остальное приложится.

В тот день, в конце октября, шёл мокрый снег. Сергей стоял у вокзала, пил кофе из термоса и ждал заказ. Телефон пискнул: адрес — окраина, частный сектор. Он принял, тронулся.

Дом был старый, покосившийся, с облупившейся краской на окнах. У калитки стояла старушка — маленькая, сгорбленная, в тёмном пальто и сером платке. В руке — потёртая сумка. Сергей вышел, помог сесть.

— Куда едем, бабушка?

— На кладбище, сынок. К Покрову… годовщина у меня.

Они поехали.

Кладбище было за городом — километров пятнадцать по трассе, потом ещё три по разбитой грунтовке. В салоне пахло мокрой шерстью и какими-то старыми духами. Старушка сидела на заднем сиденье прямо, не облокачиваясь, сумку держала на коленях.

— Вы не волнуйтесь, — сказала она, будто извиняясь. — Я заплачу. У меня деньги есть. Пенсия вчера была.

— Да я не волнуюсь, — ответил Сергей. — Я вообще-то мог бы и так вас довезти. Сами-то вы как? Ноги, видать, болят — вон как идёте тяжело.

— Болят, сынок. Восемьдесят три года — это не шутка. Раньше-то я бегала, а теперь…

Она вздохнула. Сергей мельком глянул в зеркало заднего вида: старушка смотрела в окно, на пролетающие мимо тёмные перелески и мокрые поля.

— Сын у меня… — сказала она вдруг. — Единственный. Коля. В аварии погиб. Двенадцать лет уже. А всё как вчера.

— Сочувствую, — сказал Сергей. И замолчал. Он не умел говорить таких слов. Никто его не учил.

— Он у меня хороший был, — продолжала старушка. — Инженер. Работал в столице республики, в проектном институте. Жениться не успел. Всё говорил: «Мам, давай сначала квартиру куплю, а потом…» Купил. Квартиру купил — хорошую, в центре, трёхкомнатную. Мебель привёз, занавески я ему сшила. А через месяц разбился. На трассе. Гололёд.

Она замолчала. Сергей вёл машину и думал о том, что вот сидит у него в салоне человек, который потерял всё. И даже спустя двенадцать лет — ничего не отпустило.

Кладбище было пустым. Сергей заглушил мотор, вышел, помог старушке выбраться. Она оперлась на его руку — лёгкая, почти невесомая.

— Вы меня не ждите. Я долго. Я заплачу́ сейчас…

— Не надо, — сказал он. — Я вас подожду. И обратно довезу. И денег не возьму.

— Как это не возьмёшь? Ты же работаешь.

— А так. Сын у меня тоже был бы… — он осёкся. — В общем, не возьму. Идите.

Старушка посмотрела на него долгим, пристальным взглядом. Потом кивнула и пошла по дорожке между могил — маленькая фигурка в сером платке, одинокая под низким осенним небом.

Сергей стоял у машины и смотрел ей вслед. Он не знал, зачем это делает. Может быть, просто потому, что у него у самого матери не было — умерла, когда ему было двенадцать. Может быть, потому, что таксисты вообще видят людей насквозь — и эта старушка была не просто пассажиркой. Она была человеком, которому больно. А боль Сергей умел узнавать.

Через полтора часа она вернулась. Глаза — красные, но лицо спокойное, умиротворённое.

— Поговорила с Коленькой, — сказала она, садясь в машину. — Всё ему рассказала.

Они ехали обратно. Снег перестал, небо чуть посветлело. Старушка достала из сумки кошелёк.

— Сколько я тебе должна?...