— Ты только не обижайся, Верочка, но документы мы уже подписали у нотариуса, — мать промокнула губы салфеткой и отвела взгляд.

— Ты только не обижайся, Верочка, но документы мы уже подписали у нотариуса, — мать промокнула губы салфеткой и отвела взгляд. — Павлуше нужнее. У него семья, двое ребятишек, а с работой нынче туго. Куда им идти?

— А мне куда? — тихо спросила Вера, чувствуя, как внутри ледяной волной оседает пустота. — Мама, мы же пять лет назад договаривались. Я вложила в этот дом все свои сбережения. Крышу перекрыли на мои деньги, фундамент укрепили, газ провели. Вы с отцом говорили, что дом останется пополам.

— Ой, ну что ты сразу счет предъявляешь! — поморщилась Анна Семеновна. — Разве родной матери деньгами попрекают? Мы тебя растили, выучили. Пашка пропадет без угла. А ты... ты у нас кремень. Сама справишься. Всегда справлялась.

Вера сидела на старом стуле и смотрела на свои руки. Загрубевшие пальцы, коротко остриженные ногти.

Все последние годы ее жизнь состояла из смен в проектном бюро, подработок и переводов матери: «на ремонт веранды», «на батареи», «на лекарства папе». Отца не стало два года назад, и тогда мать плакала у нее на плече:

«Только на тебя, Верочка, вся надежда».

Оказалось, надежда была исключительно расчетливой.

Из прихожей послышался шум двери и звон ключей. В кухню вошел Павел, следом — его жена Света с пятилетним сыном.

— О, Верка тут! Здорово, сестренка! — Павел плюхнулся на табурет. — Мы из города. Света обои присмотрела. Мам, чайник согреешь?

Света едва кивнула Вере:

— Мы на следующей неделе бригаду зовем. В мансарде перегородку снесем, детскую сделаем. Ты свои коробки из чулана не заберешь? Нам вещи складывать некуда.

Слова падали, словно комья мерзлой земли на крышку гроба. Все уже было решено за ее спиной.

Вера медленно поднялась.

— Мои коробки? — переспросила она.

— Книги, чертежи, зимнюю одежду, — небрежно бросил Павел. — Мы там гардеробную хотим. Мать сказала, ты не против. Ты же комнату в городе снимаешь, перевези к себе.

— Я не против, — эхом отозвалась Вера. — Конечно. Я заберу. Все заберу.

Она не стала кричать или требовать выписки из счетов. Скандал стал бы для них удобством: в крике легко обвинить человека в истеричности, меркантильности и эгоизме.

Вера молча прошла в прихожую и застегнула пальто. Мать засеменила следом.

— Вер, ну ты посиди, чаю выпей. Обиделась, что ли? Надо же по-человечески рассудить. Ну куда Пашке с семьей?

— Я все поняла, мама, — Вера завязала шарф. — Ты права. Я сильная. Я справлюсь.

На улице стоял промозглый ноябрь. Дождь вперемешку со снегом хлестал по лицу, смывая слезы, которые Вера позволила себе только за калиткой.

Этот забор она красила прошлым летом своими руками. Теперь это было чужое.\
Все чужое.

Дорога до города показалась вечностью. В автобусе Вера смотрела в холодное окно и думала: почему сила всегда наказывается? Почему тот, кто тянет лямку без жалоб, оказывается обязанным всем, а слабость становится оправданием для паразитизма?

В съемной однокомнатной квартире стояла тишина. Вера включила только настольную лампу. На столе лежали чертежи сложного проекта реконструкции старинного особняка.

Раньше она утешала себя тем, что заработает денег, достроит родительский дом, перевезет туда книги, посадит розы.

Теперь точка опоры исчезла.

В ту ночь она не спала. Сидела на диване и перебирала в памяти свою жизнь.

С тринадцати лет, когда родился Павел, она стала «старшей».

«Верочка, посиди с братом».\
«Уступи Павлику, он маленький».\
«Ты должна учиться на бюджете, у нас нет денег».

Она поступила на бюджет.\
Окончила с отличием.\
Сама нашла работу, снимала жилье и никогда ни у кого ничего не просила.

Но каждый раз, когда у брата случалась очередная катастрофа — разбитая машина, прогоревший бизнес, долги, — спасательным кругом становилась Вера.

«Ты же старшая. Ты же сильная».

Утром Вера встала, приняла ледяной душ и сварила крепкий кофе.
Лицо в зеркале осунулось, под глазами лежали тени, но взгляд изменился.
Из него ушла детская надежда на материнское одобрение. Остался только сухой, твердый расчет.