17.06.2026 17:46
Рассказ-назидание прихожанам и работникам храма Иерей Леонид Бартков Возлюбленные о Господе братья и сестры, все вы, кт
Рассказ-назидание прихожанам и работникам храма
Иерей Леонид Бартков
Возлюбленные о Господе братья и сестры, все вы, кто переступает церковный порог, и особенно вы, кто несет послушание в храме – у свечного ящика, в иконной лавке, за уборкой, – хочу поведать вам историю. Она вымышлена, но собрана, как из горьких осколков, из десятков настоящих исповедей, из моих собственных невыплаканных слез. Это рассказ о женщине, которая шла к Богу, но так и не дошла до Него. О душе, которая утонула не в грехе, а в нашей мнимой праведности. Послушайте же и проверьте: не о вас ли он?
Осень в тот год стояла промозглая, с серой изморосью и рваными тучами. Храм наш, казалось, врос в землю от тяжести. Я служил тогда на одном из окраинных приходов. В тот день, после ранней Литургии, я задержался у аналоя, перебирал записки. В храме было пусто, только привычные тени старушек колыхались у подсвечников, словно сухие стебли.
Именно тогда в притвор, запнувшись о высокий порог, вошла она. Назовем ее Елена. Женщина лет тридцати пяти, в простых джинсах и намокшей куртке, на голове – косынка, повязанная неумело, явно второпях, почти сползшая на плечи. Лицо ее было белым, как больничная простыня, а в глазах стояла такая черная, беспросветная мука, будто она заглянула в бездну и принесла эту бездну сюда. В руке она сжимала тонкую восковую свечу. Она пришла не поглазеть и не из любопытства – она пришла кричать к Богу. Дома у нее только что случилось непоправимое: муж, с которым прожито десять лет, оставил с двумя малыми детьми, оставил жестоко и лживо, забрав последние деньги. А утром слегла с инфарктом ее мать – единственная опора. Земля ушла у Елены из-под ног, и душа, полуживая, инстинктивно бросилась искать спасения. Она не знала тропарей, не разбиралась в уставе, не умела правильно класть поклоны и не ведала, что брюки для храма – одежда неблагочестивая. Она знала одно: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф. 11: 28). Эти слова она слышала в детстве от бабушки и теперь цеплялась за них, как за последнюю нить над пропастью.
Елена сделала шаг вперед, судорожно вздохнула, ища глазами, куда поставить свечу. В храме пахло ладаном и воском, где-то вверху, в куполе, бился и трепетал сквозняк. Она шагнула к центральному аналою, не зная, что там лежит праздничная икона, просто потянулась сердцем к тому, что видит.
– Женщина! – резкий, как удар хлыста, окрик прорезал тишину. Это была одна из тех благочестивых прихожанок, что проводят в храме больше времени, чем иные прихожане, и считают себя строгими стражами порядка. Назовем ее Антонина. Высокая, сухая, с поджатыми алыми губами, она надвигалась на Елену, словно крейсер. – Ты куда? Ты бы еще в купальнике зашла! В юбке надо, а не в штанах, прости Господи! Ишь, моду взяли – в портках в церковь шастать!
Елена вздрогнула, будто ее ударили по щеке. Она инстинктивно поправила косынку и залепетала, заикаясь:
– Простите… я не знала… У меня горе… Мужа… мама умирает… можно мне просто… свечку?
Подоспела вторая старушка, Вера Степановна, подслеповатая, но ревностная к порядку. Она подхватила, словно в литургическом дуэте:
– «Свечку»! Свечку надо ставить с молитвой, а не как на базаре! Здесь тебе не лавка! Вон, к Казанской иди, что ли. Да не левой рукой! Ты что, некрещеная? Платок повяжи как следует, не позорься! И не реви, в храме слезы лить не положено – здесь радость должна быть.
Не положено слез в храме? Господь мой, да где же им еще литься, как не у ног Того, Кто Сам плакал над умершим Лазарем? Но Елена...
#БогИЧеловек
Иерей Леонид Бартков
Возлюбленные о Господе братья и сестры, все вы, кто переступает церковный порог, и особенно вы, кто несет послушание в храме – у свечного ящика, в иконной лавке, за уборкой, – хочу поведать вам историю. Она вымышлена, но собрана, как из горьких осколков, из десятков настоящих исповедей, из моих собственных невыплаканных слез. Это рассказ о женщине, которая шла к Богу, но так и не дошла до Него. О душе, которая утонула не в грехе, а в нашей мнимой праведности. Послушайте же и проверьте: не о вас ли он?
Осень в тот год стояла промозглая, с серой изморосью и рваными тучами. Храм наш, казалось, врос в землю от тяжести. Я служил тогда на одном из окраинных приходов. В тот день, после ранней Литургии, я задержался у аналоя, перебирал записки. В храме было пусто, только привычные тени старушек колыхались у подсвечников, словно сухие стебли.
Именно тогда в притвор, запнувшись о высокий порог, вошла она. Назовем ее Елена. Женщина лет тридцати пяти, в простых джинсах и намокшей куртке, на голове – косынка, повязанная неумело, явно второпях, почти сползшая на плечи. Лицо ее было белым, как больничная простыня, а в глазах стояла такая черная, беспросветная мука, будто она заглянула в бездну и принесла эту бездну сюда. В руке она сжимала тонкую восковую свечу. Она пришла не поглазеть и не из любопытства – она пришла кричать к Богу. Дома у нее только что случилось непоправимое: муж, с которым прожито десять лет, оставил с двумя малыми детьми, оставил жестоко и лживо, забрав последние деньги. А утром слегла с инфарктом ее мать – единственная опора. Земля ушла у Елены из-под ног, и душа, полуживая, инстинктивно бросилась искать спасения. Она не знала тропарей, не разбиралась в уставе, не умела правильно класть поклоны и не ведала, что брюки для храма – одежда неблагочестивая. Она знала одно: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф. 11: 28). Эти слова она слышала в детстве от бабушки и теперь цеплялась за них, как за последнюю нить над пропастью.
Елена сделала шаг вперед, судорожно вздохнула, ища глазами, куда поставить свечу. В храме пахло ладаном и воском, где-то вверху, в куполе, бился и трепетал сквозняк. Она шагнула к центральному аналою, не зная, что там лежит праздничная икона, просто потянулась сердцем к тому, что видит.
– Женщина! – резкий, как удар хлыста, окрик прорезал тишину. Это была одна из тех благочестивых прихожанок, что проводят в храме больше времени, чем иные прихожане, и считают себя строгими стражами порядка. Назовем ее Антонина. Высокая, сухая, с поджатыми алыми губами, она надвигалась на Елену, словно крейсер. – Ты куда? Ты бы еще в купальнике зашла! В юбке надо, а не в штанах, прости Господи! Ишь, моду взяли – в портках в церковь шастать!
Елена вздрогнула, будто ее ударили по щеке. Она инстинктивно поправила косынку и залепетала, заикаясь:
– Простите… я не знала… У меня горе… Мужа… мама умирает… можно мне просто… свечку?
Подоспела вторая старушка, Вера Степановна, подслеповатая, но ревностная к порядку. Она подхватила, словно в литургическом дуэте:
– «Свечку»! Свечку надо ставить с молитвой, а не как на базаре! Здесь тебе не лавка! Вон, к Казанской иди, что ли. Да не левой рукой! Ты что, некрещеная? Платок повяжи как следует, не позорься! И не реви, в храме слезы лить не положено – здесь радость должна быть.
Не положено слез в храме? Господь мой, да где же им еще литься, как не у ног Того, Кто Сам плакал над умершим Лазарем? Но Елена...
#БогИЧеловек