19.04.2026 10:51
Как жили рабочие до эпохи досуга: историк Арьес о быте начала XX века
Все мы сейчас привыкли к наличию свободного времени, досугу. Но даже на Западе это явление начало осторожно появляться только после первой четверти ХХ века, а массово – после окончания Второй мировой войны, во время «славного социал-демократического тридцатилетия» 1948-1978. Французский историк Филипп Арьес в своём многотомном произведении «История частной жизни» показывает, что даже в начале ХХ века значимое свободное время (например, больше 0,5-1 часа в день) было большой редкостью для простолюдинов. Шесть дней в неделю они работали по 10-14 часов, тяжёлый быт отнимал много времени. А половина единственного выходного дня, в воскресенье, отдавалась церковной службе. Из-за этого, в частности, не было и понятий про любовные ухаживания у молодых – на это не было ни времени, ни физических сил; пару подбирали взрослые родственники.
Арьес, к примеру, описывает типичный быт медицинских работников в то время:
«В начале ХХ века лишь праздная публика - буржуа и рантье - имели право на полноценную частную жизнь. Народ определялся в первую очередь через работу, частная жизнь трудящихся всецело подчинялась производственной необходимости. Даже право на отдельное, автономное жильё было лишь у буржуазии; рабочие же могли жить прямо на предприятии, там же есть и спать. Такой порядок сложился, например, в Лионском регионе: персонал некоторых текстильных предприятий состоял из одних молодых крестьянок, которых селили в закрытых учреждениях, где за ними присматривали монахини. Как и в подобных учреждениях Каталонии, вся их жизнь протекала в этом заводе-монастыре.
В больницах дело обстояло так. В XIX веке правила предписывали медсёстрам и медбратьям проживать в интернате при больнице. Эти интернаты были своеобразными братствами с суровыми, почти монастырскими порядками. Медперсонал жил практически взаперти; очень редкие выходы «в свет» под строгим контролем рассматривались как милость со стороны начальства. В то же время среди этого персонала было немало женатых мужчин и замужних женщин, которые желали бы вести семейную жизнь. Это затворничество тем более сомнительно, что администрация выделяло персоналу в качестве жилья лишь общие дортуары, в которых доктор Бурневиль обнаруживал очаги туберкулёза. Однако и в начале XX века директор Общества социальной защиты (Assistance publique) Гюстав Мезюрер был категорически против того, чтобы медперсонал проживал вне интерната.
Жизни вне интерната, а значит, возможности иметь частную жизнь постепенно добьются сначала врачи, затем просто все мужчины, замужние сиделки, наконец, замужние медсёстры. Что касалось незамужних, то считалось, что всё, что им может понадобиться, они найдут в интернате. В 1930-е годы правила для них не меняются и сохраняются даже после II Мировой войны».
Но это – городская жизнь. В деревне свободного времени было больше в «несезон», т.е. примерно с ноября по март (в Западной Европе) – например, именно ноябрь был главным месяцем свадеб.
И это тоже давало огромный плюс деревенской жизни по сравнению с жизнью ранне-капиталистического работника (любого) в городе. Выгнать крестьянина в город можно было только насильно – например, искусственным его банкротством, обезземеливанием. Также из деревни выталкивались в город (и в заморские колонии) лишние дети, которым не доставалось хозяйство в наследство (в отличие от России, оно в Европе не делилось на всех наследников, а доставалось только кому-то одному).
Арьес, к примеру, описывает типичный быт медицинских работников в то время:
«В начале ХХ века лишь праздная публика - буржуа и рантье - имели право на полноценную частную жизнь. Народ определялся в первую очередь через работу, частная жизнь трудящихся всецело подчинялась производственной необходимости. Даже право на отдельное, автономное жильё было лишь у буржуазии; рабочие же могли жить прямо на предприятии, там же есть и спать. Такой порядок сложился, например, в Лионском регионе: персонал некоторых текстильных предприятий состоял из одних молодых крестьянок, которых селили в закрытых учреждениях, где за ними присматривали монахини. Как и в подобных учреждениях Каталонии, вся их жизнь протекала в этом заводе-монастыре.
В больницах дело обстояло так. В XIX веке правила предписывали медсёстрам и медбратьям проживать в интернате при больнице. Эти интернаты были своеобразными братствами с суровыми, почти монастырскими порядками. Медперсонал жил практически взаперти; очень редкие выходы «в свет» под строгим контролем рассматривались как милость со стороны начальства. В то же время среди этого персонала было немало женатых мужчин и замужних женщин, которые желали бы вести семейную жизнь. Это затворничество тем более сомнительно, что администрация выделяло персоналу в качестве жилья лишь общие дортуары, в которых доктор Бурневиль обнаруживал очаги туберкулёза. Однако и в начале XX века директор Общества социальной защиты (Assistance publique) Гюстав Мезюрер был категорически против того, чтобы медперсонал проживал вне интерната.
Жизни вне интерната, а значит, возможности иметь частную жизнь постепенно добьются сначала врачи, затем просто все мужчины, замужние сиделки, наконец, замужние медсёстры. Что касалось незамужних, то считалось, что всё, что им может понадобиться, они найдут в интернате. В 1930-е годы правила для них не меняются и сохраняются даже после II Мировой войны».
Но это – городская жизнь. В деревне свободного времени было больше в «несезон», т.е. примерно с ноября по март (в Западной Европе) – например, именно ноябрь был главным месяцем свадеб.
И это тоже давало огромный плюс деревенской жизни по сравнению с жизнью ранне-капиталистического работника (любого) в городе. Выгнать крестьянина в город можно было только насильно – например, искусственным его банкротством, обезземеливанием. Также из деревни выталкивались в город (и в заморские колонии) лишние дети, которым не доставалось хозяйство в наследство (в отличие от России, оно в Европе не делилось на всех наследников, а доставалось только кому-то одному).