До «славного соц-дем тридцатилетия с конца 1940-х до конца 1970-х», до прихода к власти «проклятых леваков» (даже в СССР – с приходом к власти первого…

До «славного соц-дем тридцатилетия с конца 1940-х до конца 1970-х», до прихода к власти «проклятых леваков» (даже в СССР – с приходом к власти первого настоящего социалиста, Хрущёва) и в ныне богатых, развитых странах простолюдины не имели никакого понятия частной жизни, уединения.
Продолжаем читать великого французского историка Филиппа Арьеса «История частной жизни» - как даже в первой половине ХХ века жили убого французские пролы.

«До этой жилищной революции (с 1950-х годов во Франции – Т.) частная жизнь каждого человека протекала на глазах у остальных членов семьи.
Сегодня лишь с большим трудом можно представить себе, какое давление оказывала семья на каждого своего члена. Не было никакой возможности скрыться от чужих глаз. Родители и дети ежедневно жили буквально друг у друга на голове. Туалет в обязательном порядке совершался под взглядами родственников, которым предлагалось отвернуться, чтобы никого не смущать.

Вот как, к примеру, было в шахтёрской среде, до тех пор пока угольные компании не оборудовали душевые: горняк возвращался домой, где его ждала лохань с горячей водой, которую жена нагрела для него на плите. Он мылся прямо в общей комнате, жена ему помогала. На ферме дела шли не лучшим образом: омовения совершались в общей комнате или во дворе; впрочем, мылись нетщательно и никогда не мыли всё тело целиком.

Так же обстояло и со сном. В одной комнате и даже в одной кровати спало по несколько человек. Мишель Куост описывал восторг мальчишек, вскоре после окончания I Мировой войны приехавших в лагерь на каникулы и увидевших кровати: «Ух ты, отдельная кровать — каждому!» Его это не удивляет: «Довольно часто в домах бывает всего одна кровать. В ней спят вдвоём, вчетвером, впятером, а иногда и больше».

В деревнях ситуация ничем не отличалась от городской: Пьер-Жаке Элиас делил с дедом кровать, стоявшую в общей комнате. В 1947 году двое этнологов, изучавших население в департаменте Нижняя Сена, констатируют те же факты и с негодованием людей, пришедших из совершенно другого мира, пишут о четырёхлетнем ребенке, который спит в одной постели с родителями. И подобных примеров можно привести множество.

В таких условиях очень трудно было иметь какие-то личные вещи, разве что те, что помещались в карманах или в сумке. В этой тесноте трудно было создать себе собственный уголок. От близких ничего нельзя было скрыть: малейшее недомогание моментально становилось всем известно, и любая попытка изолироваться тут же вызывала подозрения.

Понятие приватности было к этой ситуации неприменимо. Секс, для которого в буржуазных семьях существовали специальные помещения: супружеская спальня, будуар, на худой конец, альков, то есть отделённая часть общей комнаты - здесь нельзя было скрыть. О том, что у девушки менструация, знали все, а в семьях шахтёров эти дни отмечались на приколотом кнопкой календаре, висевшем в кухне.

Что касается секса, то им занимались либо на стыке частного и публичного пространства, в сумерках, в кустах, прилегающих к танцплощадке, или же на глазах у членов семьи.
Леон Фрапье рассказывает об одной паре, проживавшей вместе с детьми в маленькой комнате. Перед тем как заняться любовью, родители выставляли детей на лестницу, и те покорно сидели на ступеньках в ожидании момента, когда их позовут обратно. То обстоятельство, что Фрапье приводит эту пару в качестве образца скромности и деликатности, говорит о том, что родители в большинстве своём не прятались от детей в такие моменты.

В начале века частная жизнь огромного большинства французов была неотделима от жизни семьи. В народной среде индивиду лично не принадлежало почти ничего, разве что какие-то мелочи, полученные в подарок: нож, трубка, чётки, часы, украшение, туалетный несессер или принадлежности для шитья. Все эти пустяки имели очень большую символическую ценность для хозяина - только эти вещицы он мог рассматривать как свои собственные».

Когда сегодня консы мечтают о возвращении «скреп и Традиции» - это значит, простолюдинам надо вернуть такую жизнь.