Я ухаживала за свёкром три года.

Я ухаживала за свёкром три года. А после его смерти муж сказал, что квартира достанется его сестре

Свёкор заболел внезапно.

Ещё весной он сам ездил на дачу, ругался с соседями из-за забора и таскал мешки с картошкой. А осенью уже не мог без помощи встать с кровати.

Инсульт.

Потом второй.

Потом диагнозы, таблетки, памперсы, ходунки, давление, скорая по ночам и фраза врачей:

— Нужен постоянный уход.

У свёкра было двое детей: мой муж Олег и его младшая сестра Света.

Света жила в десяти минутах ходьбы от отца.

Мы — через весь город.

Угадайте, кто стал ухаживать.

Конечно, я.

Не сразу. Сначала всё было вроде честно.

Олег сказал:

— Это мой отец. Мы справимся.

Света сказала:

— Я буду приходить после работы.

Я сказала:

— Давайте составим график.

Все согласились.

График продержался восемь дней.

Потом Света «задержалась». Потом у неё заболел ребёнок. Потом муж уехал в командировку. Потом она сама слегла с мигренью. Потом просто не взяла трубку.

Олег работал. Хорошо зарабатывал, да. Но работа у него была такая, что он мог сказать:

— Я не могу сорваться.

А я могла.

Потому что я работала учителем. А учитель, по мнению родственников мужа, это почти бездельник с длинными каникулами.

Я начала ездить к свёкру после уроков.

Переодеть. Помыть. Покормить. Проверить лекарства. Поговорить с врачами. Купить пелёнки. Постирать. Убрать.

Сначала свёкор стеснялся.

— Наташа, не надо тебе это.

— Надо, Пётр Иванович.

Он отворачивался, когда я меняла простыню.

— Вот до чего дожил.

— Все мы люди.

Он был не родной мне человек, но постепенно стал близким. Не ласковым, нет. Свёкор был суровый, колючий. Но он никогда не унижал. Если мог — благодарил.

— Ты хорошая, Наташка, — говорил он иногда. — Только дура.

— Почему?

— Потому что всё тянешь.

Я смеялась.

А он не смеялся.

Через полгода стало ясно, что так дальше нельзя. Либо нанимать сиделку, либо кому-то переезжать.

Света сказала:

— У нас ипотека, денег нет.

Олег сказал:

— Сиделка чужая. Отец не захочет.

Свёкор сказал:

— В дом престарелых не поеду.

И все посмотрели на меня.

Я тогда впервые почувствовала, как семья мужа тихо и единогласно назначила меня жертвенной женщиной.

— Я не могу бросить работу, — сказала я.

Олег обнял меня.

— Наташ, ну временно. Мы потом что-нибудь решим.

«Временно» длилось три года.

Я взяла полставки. Потеряла в деньгах. Перестала встречаться с подругами. Спина болела постоянно. Руки пахли лекарствами, даже когда я мыла их по пять раз.

Света приезжала по воскресеньям.

Иногда.

На час.

С пирожными.

— Папочка, как ты? — говорила она тонким голосом.

Свёкор смотрел на неё устало.

— Нормально.

Она целовала его в лоб, фотографировала для семейного чата и уезжала.

В чате писала:

«Была у папы. Сердце разрывается».

Я в это время выносила за ней мусорный пакет с использованными пелёнками.

Однажды я не выдержала.

— Свет, ты можешь хотя бы два раза в неделю приходить?

Она вздохнула.

— Наташ, ну ты же понимаешь, у меня ребёнок.

— У меня тоже ребёнок.

Нашему сыну было двенадцать. Он три года видел мать уставшей, злой и почти всегда недоступной.

— Но мой маленький, — сказала Света.

— А мой, значит, сам вырос?

Она обиделась.

Олег потом сказал:

— Зачем ты на неё давишь?

— Потому что это её отец.

— И мой.

— Но ухаживаю я.

Он устало потёр лицо.

— Я деньги зарабатываю.

— А я что делаю?

— Наташ, не начинай.

Вот это «не начинай» стало гвоздём в крышку.

Потому что я уже давно начала.

Только никто не хотел слушать.

Свёкор умер ночью.

Тихо. Я сидела рядом. Олег спал в соседней комнате — мы к тому времени почти переехали к Петру Ивановичу. Свете позвонили утром.

Она приехала через два часа.

В чёрном платке, с красными глазами и словами:

— Папочка мой.

Я стояла на кухне и варила кофе для людей, которые пришли прощаться. Почему-то даже в день смерти человека кто-то должен варить кофе. И почти всегда это женщина, которая и так три года не садилась.

После похорон Света рыдала громче всех.

Олег держал её за плечи.

Я смотрела и д