22.06.2026 09:00
Теперь можно жить Ирина стояла у края могилы и смотрела, как гроб опускают в землю. Было холодно. Ноябрьский ветер тре
Теперь можно жить
Ирина стояла у края могилы и смотрела, как гроб опускают в землю.
Было холодно. Ноябрьский ветер трепал траурную ленту на венке, забирался под пальто, заставлял зябко поводить плечами.
Рядом всхлипывала тетка Зина – дальняя родственница, которую Ирина видела пару раз в жизни.
Мать держалась ровно, только ее пальцы, сжимающие руку Ирины, были ледяными.
Отец...
Ирина смотрела на гроб и пыталась понять, что она чувствует.
Ничего.
Абсолютная, звенящая пустота внутри. Как в замерзшем доме, где давно выключили отопление.
– Хороший был человек, – сказал кто-то за спиной. – Царствия ему небесного.
Ирина чуть не расхохоталась.
Хороший?!
Откуда они знают?!
Видели его на праздниках, трезвого, улыбчивого, с гармошкой. «Золотые руки», «душа компании», «веселый мужик».
И только.
Они не знали, каким он был дома.
Ирина закрыла глаза, и память услужливо подсунула картинку: ей лет семь, она просыпается ночью от грохота. Отец вваливается в прихожую, не попадая в дверь, от него разит перегаром и чем-то кислым. Мать тащит его в комнату, а он вырывается, машет руками, кричит: «Ты меня не уважаешь!» Ирина зажмуривается и натягивает одеяло до самых глаз, чтобы ничего не видеть и не слышать.
А утром отец сидит на кухне с виноватым лицом, пьет рассол и говорит: «Прости, дочка, сорвался. Больше не повторится».
Повторялось.
Всегда повторялось.
Ирина открыла глаза. Гроб уже засыпали, на холмик положили венки. Люди потянулись к выходу с кладбища. Мать тронула ее за локоть:
Ирина стояла у края могилы и смотрела, как гроб опускают в землю.
Было холодно. Ноябрьский ветер трепал траурную ленту на венке, забирался под пальто, заставлял зябко поводить плечами.
Рядом всхлипывала тетка Зина – дальняя родственница, которую Ирина видела пару раз в жизни.
Мать держалась ровно, только ее пальцы, сжимающие руку Ирины, были ледяными.
Отец...
Ирина смотрела на гроб и пыталась понять, что она чувствует.
Ничего.
Абсолютная, звенящая пустота внутри. Как в замерзшем доме, где давно выключили отопление.
– Хороший был человек, – сказал кто-то за спиной. – Царствия ему небесного.
Ирина чуть не расхохоталась.
Хороший?!
Откуда они знают?!
Видели его на праздниках, трезвого, улыбчивого, с гармошкой. «Золотые руки», «душа компании», «веселый мужик».
И только.
Они не знали, каким он был дома.
Ирина закрыла глаза, и память услужливо подсунула картинку: ей лет семь, она просыпается ночью от грохота. Отец вваливается в прихожую, не попадая в дверь, от него разит перегаром и чем-то кислым. Мать тащит его в комнату, а он вырывается, машет руками, кричит: «Ты меня не уважаешь!» Ирина зажмуривается и натягивает одеяло до самых глаз, чтобы ничего не видеть и не слышать.
А утром отец сидит на кухне с виноватым лицом, пьет рассол и говорит: «Прости, дочка, сорвался. Больше не повторится».
Повторялось.
Всегда повторялось.
Ирина открыла глаза. Гроб уже засыпали, на холмик положили венки. Люди потянулись к выходу с кладбища. Мать тронула ее за локоть: