Неожиданный ответ Катя терпеть не могла Стаса. Все семь лет, что была замужем за его лучшим другом Максимом. Ее раздра

Неожиданный ответ

Катя терпеть не могла Стаса. Все семь лет, что была замужем за его лучшим другом Максимом.

Ее раздражал громкий смех Стаса, его дурацкая кожаная куртка, а привычка хлопать Макса по плечу и орать: «Старина, дай угадаю, жена опять на взводе!», вообще приводила Катю в бешенство.

Максим лишь отмахивался: «Да он чудак, зато сердце – золотое». И тогда Катя злилась на мужа: считая, что золотое сердце – не повод портить ей вечер.

Когда Максим погиб – поскользнулся, упал, Стас в своей нелепой кожанке стоял на похоронах поодаль – тихо и нелепо. Стоял и смотрел куда-то поверх голов, будто видел что-то, чего не видели другие.

Катя тогда подумала: «Вот и все. Теперь отстанет, и слава богу».

Но он не отстал. Пришел через неделю. Постучал в дверь ее тихой, осиротевшей квартиры.

– Кать, – смущенно предложил он, – давай хоть картошки почищу или… что там?

– Не надо, – ответила она сквозь приоткрытую дверь ровным пустым голосом.

– Надо, – упрямо сказал он и просочился в прихожую как сквозняк.

Так и началось.

Стас чинил все, что ломалось. Кате иногда казалось, что вещи ломаются специально, чтобы дать ему повод прийти.

Он привозил продукты тяжеленными пакетами, будто закупал их впрок для осады.

Возил ее сына Тимофея в парк, откуда тот возвращался румяным и болтливым, а это было больно: с Максимом Тим всегда был тихим и серьезным.

Боль стала постоянной спутницей Кати. Острая – когда она находила старый носок Макса. Тупая, ноющая – когда она вечером заваривала чай на двоих. И странная, щемящая – когда видела, как этот отвратительный Стас, пытаясь накрыть на стол, ставил тарелки не на те места.

Он был живым напоминанием о Максе, его кривым зеркалом. Катя страдала от его присутствия, но вскоре поняла, что боится его ухода. Ведь тогда останется только пустота…

Подруги нашептывали: «Кать, он же давно в тебя влюблен! Лови момент!» Мама говорила: «Хороший мужик, смотри, не спугни». А Катя злилась. Ей казалось, что Стас крадет ее горе, подменяет его своей навязчивой заботой.

Однажды, когда он притащил очередной мешок с картошкой («по акции!»), она не выдержала:

– Стас, хватит! Мы справляемся. Я понимаю, что все это… что ты за мной ухаживаешь…

Но я не готова. И не буду. Ты – друг Макса. Вот и оставайся им.

Она ждала обиды, оправданий. Но Стас лишь покраснел, как провинившийся школьник и потупил взгляд:

– Понял. Извини.

И ушел. Его отсутствие оказалось громче его присутствия.

Тим спрашивал: «А где дядя Стас? Почему не приезжает?» И Катя, обнимая сына, думала: «Потому что у меня нет мозгов. Прогнала единственного человека, который приходил не за тем, чтобы что-то взять, а за тем, чтобы что-то отдать».

Стас вернулся через две недели. Позвонил в дверь поздно вечером. От него пахло осенним дождем и… водкой. Глаза были мутными, но настойчивыми:

– Можно? Я на минуту. Скажу и уйду.

Она впустила.

Стас сел на табурет в прихожей, не снимая мокрой куртки.

– Я не должен, – начал он хриплым от волнения голосом, – но я больше не могу носить это в себе. Ты права. Я вел себя как последний идиот. Но я… я дал ему слово.

Катя замерла, прислонившись к стене.

– Какое еще слово? – выдохнула она.