02.07.2026 04:00
Встреча с отцом: признание в причинах развода
Встреча с отцом. Как я призналась в причинах развода с мужем
Я открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую и вдохнула привычные с детства запахи. Пахло пылью, нафталином и полиролью для мебели, и над всем этим витал флер туалетной воды отца, которую ему привозил из-за границы его друг, работавший в торгпредстве.
Темный коридор, заставленный громоздкой мебелью, уходил влево, тянулся мимо комнат соседей и возле туалета заворачивал к кухне. Справа коридор был коротким и вскоре упирался в нашу дверь; я по привычке говорила «нашу», хотя формально это было давно не так.
Я взялась за ручку двери, когда она неожиданно распахнулась. Отец, явно спешивший, едва на меня не налетел.
— Зоя! — воскликнул он. — Разве уже шесть?
— Без четверти. Я принесла эклеры.
— А я шел на кухню ставить чайник. Здравствуй.
Отец обнял меня, поцеловал и вгляделся в мое лицо:
— Выглядишь усталой. Много работаешь?
— Приходится. Коллега ушла в декрет, ее нагрузку распределили между врачами отделения.
— Но ты хотя бы высыпаешься?
— Конечно, пап, не переживай. Давай я поставлю чайник?
— Нет-нет, я сам. Проходи, располагайся. <...>
В 1944-м осколок немецкой гранаты раздробил отцу правую кисть; два пальца — большой и указательный — пришлось ампутировать. Вернувшись после войны на последний курс института, с которого его призвали на фронт, отец обучился слепой машинописи, чтобы не переучиваться на левшу. С тех пор он печатал не только все свои лекции, статьи и официальную корреспонденцию, но и личные письма, которые подписывал не без самоиронии: впечатывал фамилию и инициалы и рядом ставил чернильный крестик, делая его намеренно искривленным, хотя умел неплохо управляться с ручкой при помощи двух средних пальцев.
Я поставила коробку с эклерами на стол, где уже стояли чашки, заварочный чайник и вазочка с печеньем, прошлась по комнате, выглянула в окно, села на диван и попыталась успокоиться. Сердце колотилось, ладони вспотели.
Я открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую и вдохнула привычные с детства запахи. Пахло пылью, нафталином и полиролью для мебели, и над всем этим витал флер туалетной воды отца, которую ему привозил из-за границы его друг, работавший в торгпредстве.
Темный коридор, заставленный громоздкой мебелью, уходил влево, тянулся мимо комнат соседей и возле туалета заворачивал к кухне. Справа коридор был коротким и вскоре упирался в нашу дверь; я по привычке говорила «нашу», хотя формально это было давно не так.
Я взялась за ручку двери, когда она неожиданно распахнулась. Отец, явно спешивший, едва на меня не налетел.
— Зоя! — воскликнул он. — Разве уже шесть?
— Без четверти. Я принесла эклеры.
— А я шел на кухню ставить чайник. Здравствуй.
Отец обнял меня, поцеловал и вгляделся в мое лицо:
— Выглядишь усталой. Много работаешь?
— Приходится. Коллега ушла в декрет, ее нагрузку распределили между врачами отделения.
— Но ты хотя бы высыпаешься?
— Конечно, пап, не переживай. Давай я поставлю чайник?
— Нет-нет, я сам. Проходи, располагайся. <...>
В 1944-м осколок немецкой гранаты раздробил отцу правую кисть; два пальца — большой и указательный — пришлось ампутировать. Вернувшись после войны на последний курс института, с которого его призвали на фронт, отец обучился слепой машинописи, чтобы не переучиваться на левшу. С тех пор он печатал не только все свои лекции, статьи и официальную корреспонденцию, но и личные письма, которые подписывал не без самоиронии: впечатывал фамилию и инициалы и рядом ставил чернильный крестик, делая его намеренно искривленным, хотя умел неплохо управляться с ручкой при помощи двух средних пальцев.
Я поставила коробку с эклерами на стол, где уже стояли чашки, заварочный чайник и вазочка с печеньем, прошлась по комнате, выглянула в окно, села на диван и попыталась успокоиться. Сердце колотилось, ладони вспотели.