Высокая планка Его звали Лешка Громов. А я – Вера. Мы росли в одном дворе, в поселке, где пахло мазутом и спелой череш

Высокая планка

Его звали Лешка Громов. А я – Вера.

Мы росли в одном дворе, в поселке, где пахло мазутом и спелой черешней, где окна домов выходили прямо на море, а горизонт казался таким близким, что можно дотянуться рукой. В нашей дворовой компании он был заводилой. Не потому, что громче всех кричал или лучше дрался, а потому что от него всегда исходил какой-то ровный, теплый свет. Лешка был старше на четыре года, и для нас, мелюзги, являлся непререкаемым авторитетом. Добрый, заботливый, всегда с озорной улыбкой.

Однажды подставил плечо, когда я лезла за черешней, а когда сорвалась и расцарапала коленку до крови, не стал ругаться, не засмеялся. Просто подхватил меня на руки – худющую, костлявую – и понес домой, приговаривая: «Верка, ты как воробей, куда ты лезешь?» Я чувствовала его тепло, слышала, как бьется его сердце, и тогда впервые внутри меня что-то щелкнуло. Но я не подала виду.

Он был лучше всех. Не просто симпатичный – в нем была какая-то внутренняя стать. Лешка никогда не ябедничал, заступался за младших, умел рассказывать истории так, что мы рты разевали, и всегда находил для каждого ласковое слово. Помню, как он научил меня плавать: зашел по пояс в воду, держал меня за живот, пока я барахталась, и кричал: «Не бойся, Вера, море любит смелых!» Для меня он стал той самой планкой. Высокой, недосягаемой. Я мерила всех мальчишек в школе по нему, и никто не выдерживал сравнения.

Любовь пришла ко мне в седьмом классе. Это было не вдруг – чувство зрело во мне все лето, пока я торчала на балконе и ждала, когда под моим окном соберется наша компания. Нарочно выходила на балкон с книжкой, делая вид, что читаю, хотя на самом деле вслушивалась в его голос. Однажды он заметил меня, поднял голову, улыбнулся и запустил мячом прямо в мою форточку. Я вздрогнула, сердце ухнуло куда-то в живот, и я, вместо того чтобы улыбнуться в ответ, картинно нахмурилась, захлопнула раму и ушла в комнату.

Я была гордой. Слишком гордой.

Все школьные годы ждала. Не записки, не намека – знака, что Алексей видит во мне не просто соседскую девчонку. Знаков не было.

***

Лешка уехал в мореходку, когда я перешла в девятый. Мы переписывались редко – по старинке, бумажными письмами, которые пахли судовым маслом и соленой влагой. Он писал о штурвалах, о звездах на экваторе, о штормах, а я отвечала ему длинными, вымученными посланиями, где между строк кричало «приезжай». Но я всегда заканчивала письма сухо: «Удачи, с уважением, Вера».

Потом поступила в институт. Жизнь разводила нас, как два больших корабля в океане: мы видели огни друг друга вдалеке, но шли разными курсами.

В институте я пыталась забыться учебой, но каждую весну мое сердце срывалось с якоря. Я приезжала в поселок на каникулы и тайком, как шпионка, узнавала у подруг, когда он в городе. Мы виделись иногда в компаниях, я старалась быть с ним ровной, спокойной, веселой. А он смотрел на меня как-то странно, с искоркой, но тоже молчал.

А потом женился. Внезапно. Узнала от Любки, соседки: «Слышала, Лешка наш остепенился». Я тогда сидела на кухне, чистила картошку и вдруг порезала палец так глубоко, что кровь залила всю разделочную доску. Я не плакала. Посмотрела в окно, увидела море и сказала себе: «Ну и ладно. Значит, не судьба».

У них родилась Маринка, потом Илюшка. Видела их пару раз во дворе – кудрявые карапузы, бегающие за папой. Он носил их на плечах, и в такие моменты у меня внутри все переворачивалось.

В двадцать три я выскочила замуж. За Сергея, инженера на заводе. Он был хорошим, надежным, как гранитная плита. Первый год убеждала себя, что это и есть счастье: тихо, тепло, спокойно. Родился Павел, сын. Я ушла в пеленки, каши, бессонные ночи. Сергей помогал, зарабатывал, но между нами не было огня. Мы жили как хорошие соседи, которые делят одну постель. Через пять лет быт перемолол все. Развод прошел тихо, мы даже не ругались, просто разошлись, как корабли в тумане.