Моя-то все стерпит, – хвастался муж мужикам.

Моя-то все стерпит, – хвастался муж мужикам. А я взяла и не стерпела

Колькин мотоцикл стоял во дворе как памятник, натертый тряпочкой до блеска. А забор рядом покосился так, что курица могла через него перешагнуть. Я на этот мотоцикл каждое утро смотрела, когда шла на работу.

В этом был весь мой муж: авантюрист, любитель удовольствий. Я из-за этого в него и влюбилась, Колька тогда был с ямочками на щеках, кудрявый, с гитарой. Вся деревня на него заглядывалась, а он за мной ухаживал. У меня ведь и другой кавалер был, Ваня, приходил стоял у калитки с веткой черемухи, мял ее в руках и никак не мог слово вымолвить.

Я тогда думала: нет, тихоня мне ник чему, хочу красивого и дерзкого. Ну вот и получила, что хотела, не разглядела за красотой пустоты. Колька всегда тратил деньги на всякие хотелки, а на нужное никогда не оставалось.

***

В тот день я с утра вишню собрала. Ягоды уродились темные, налитые, сок сквозь кожицу так и норовил брызнуть. Я их перебирала, косточки выковыривала шпилькой, сахар сыпала – последний, купила на те копейки, что наскребла. Потом варила варенье на медленном огне, помешивала деревянной ложкой. К обеду кухня пахла, как большой сдобный пирог.

Колька пришел, когда я уже варенье по банкам разливала. Заглянул в таз, зачерпнул пальцем, скривился, будто я ему отравы подсунула.

– Это что за кислятина? – сказал громко, вытирая руку о штаны. – На кой мне твое варенье? Мяса лучше б сготовила.

Я промолчала, продолжала разливать. А он взял и смахнул таз со стола – просто, одним движением. Варенье растеклось по полу темной лужей, забрызгало занавеску, мои ноги. Горячее. Колька уже шел к двери и бросил через плечо:

– Делом займись.

Я стояла над этой лужей. Целый день, с самого утра я трудилась: всю вишню с дерева обобрала, весь сахар до последней ложки извела, и все это превратилось в мусор. Я присела на корточки, стала собирать варенье тряпкой. Колени ныли, пальцы скользили по мокрому полу, а внутри было пусто – так бывает, когда по одному месту бьют столько раз, что оно теряет чувствительность.

Вечером Колька сунулся на кухню за ужином. Я сказала, не поворачиваясь от плиты:

– Сам себе сготовишь. Ужина сегодня нет.

Он буркнул про «бабьи капризы» и ушел к соседу. А я села на табуретку и долго смотрела на особо крупное пятно от варенья, которое не оттиралось. Вспомнила: Колька ведь еще и Ивану должен денег за запчасти к мотоциклу, который ему втемяшилось купить. Я на сахар-то еле денег нашла, а долг с чего отдавать?

«А Ваня бы так не сделал», – мелькнуло вдруг. Я одернула себя: поздно. Выбрала мужика – живи с ним.