Вернувшись со службы, вознамерился совершить непотребство с родной тётей.

Вернувшись со службы, вознамерился совершить непотребство с родной тётей. Женщина неожиданно пришла в себя. И вот какая расправа ждала наглеца...

Глеб Серебров ждал, когда последний огонек в окнах особняка купца Вязьмитинова погаснет, растворяя очертания резных наличников в густой, словно деготь, темноте. Ночь в Верховье опускалась стремительно, без сумерек — только что небо алело над крышами лесопильного завода, и вот уже мгла поглотила кривые улочки городка, уютно устроившегося в излучине реки Свирь. Глеб поежился в своем плаще, поправил воротник и ступил с крыльца в вязкую тишину. Под ногами чавкнула раскисшая после дождя глина.
До перекрестка у старой водонапорной башни идти было минут пятнадцать, но Серебров намеренно замедлил шаг. Он прислушивался к собственному дыханию и к звукам спящего города: где-то далеко, на станции, перекликались маневровые тепловозы, да лаяла цепная собака во дворе у аптекаря. Этого вечера он ждал несколько недель. Каждая минута ожидания жгла его изнутри, точно тлеющий уголек, упавший на рубаху.
Он выбрал место за массивным стволом старой липы, чьи корни вздыбили тротуарную плитку. Отсюда перекресток просматривался как на ладони: слева темнел пустырь, заросший иван-чаем, справа — покосившийся забор усадьбы отставного поручика. Глеб достал часы-луковицу, доставшиеся от отца. Стрелки, тускло светящиеся фосфором, показывали начало первого. «Скоро, — шепнул он пересохшими губами. — Я вытрясу из тебя душу за то, что ты сделал».
Прошло не больше десяти минут, когда из проулка, ведущего от реки, показалась фигура. Человек шел не таясь, даже чуть вразвалочку, будто прогуливался. Серебров прищурился. Да, это был он — Егор Ветров. В свете единственного керосинового фонаря, качавшегося на ветру, его лицо казалось вырезанным из воска.
Глеб вышел из-за дерева, шумно дыша. Его шаги гулко отдавались в тишине переулка.
— Стой, — голос Сереброва сорвался на хрип. — Разговор есть, Ветров.
Егор замер. Его рука непроизвольно скользнула к карману брезентовой куртки, но он тут же опустил ее, узнав говорившего.
— Серебров? — в голосе Егора звучало скорее недоумение, чем страх. — Ты что тут забыл в такое время? Лунатиков ловишь?
— Не прикидывайся, — Глеб сделал еще шаг вперед, сжимая в кулаке ремешок от часов. — Я знаю, куда ты ходил той ночью. И знаю, зачем ты остался в городе, когда все разъехались.
— Обознался ты, парень, — Егор попытался обойти Глеба стороной, но тот преградил ему дорогу. — Иди проспись.
— Обознался? — усмешка получилась злой и ломкой. — Я видел твои глаза, когда ты стоял над телом Лидии Ефимовны. Ты думал, тебя никто не видит? Ты думал, я ушел? А я спрятался за теплицей и все видел.
На лицо Егора Ветрова в этот момент стоило бы посмотреть художнику, рисующему портреты одержимых. На нем промелькнула тень узнавания, затем — ледяное спокойствие и, наконец, решимость, с которой хватают нож со стола.
— Ты сам себе яму роешь, щенок, — процедил Егор.
В следующее мгновение ночной воздух взорвался шумом борьбы. Две фигуры сплелись в безмолвной, отчаянной схватке на утоптанной земле пустыря. Не было криков «помогите», только хруст гравия под подошвами, тяжелое, надсадное дыхание да глухие удары. Глеб Серебров, хоть и был моложе, не ожидал от Ветрова такой звериной силы и жестокости. Он почувствовал, как чужие пальцы стальным обручем сдавили горло, перекрывая доступ воздуха. Перед глазами поплыли радужные круги.
А потом внезапно хватка ослабла. Глеб, захлебываясь кашлем, оттолкнул противника, вскочил на ноги и...