«Родила бракованного, нечего меня позорить!

«Родила бракованного, нечего меня позорить!» — кричал муж, высаживая нас у гнилого барака. Тяжелая спортивная сумка глухо ударилась о мокрую глину, обдав брызгами мои светлые кроссовки. Следом в грязь полетел пакет с подгузниками. Он лопнул, и белые брикеты рассыпались по лужам, мгновенно впитывая осеннюю слякоть.

— Выметайся, — Стас даже не вышел из машины. Он опустил стекло своего черного внедорожника ровно настолько, чтобы я слышала его голос, но не могла дотронуться до него. — Конечная. Приехали.

Я стояла под моросящим дождем, прижимая к себе трехлетнего Илюшу. Сын, чувствуя мое напряжение, тихо хныкал, уткнувшись мокрым носом мне в шею. Его ноги в теплых рейтузах безвольно свисали вдоль моего бедра. Три года. Три года врачей, массажей, надежд. И три года брезгливости в глазах собственного отца.— Стас, ты спятил? — мой голос сорвался на визг, который ветер тут же унес в сторону леса. — Здесь никто не жил пять лет! Тут крыша течет, печь развалилась! На улице октябрь!

Муж снял солнечные очки, хотя солнца не было уже неделю, и посмотрел на сына как на сломанную игрушку.

— Родила бракованного, нечего меня позорить! — выплюнул он, чеканя каждое слово. — Я мужик видный, у меня партнеры, статус. Мне наследник нужен, чтобы в футбол играть, а не бревно в коляске. Я устал, Таня. Я хочу жить, а не существовать в филиале больнички. Дом этот на тебе, живи. Алименты буду платить, с голоду не помрете. А квартиру я продаю. У меня новая жизнь начинается. Без вас.

Стекло плавно поползло вверх, отсекая нас от запаха дорогой кожи и парфюма. Взревел мотор, колеса буксунули, обдав нас новой порцией грязи, и машина рванула прочь, оставив после себя лишь едкий запах выхлопных газов и звенящую тишину глухой деревни.

Мы остались одни. Перед нами чернел бабушкин дом — покосившийся, серый, похожий на старого, больного зверя, прилегшего в бурьяне.

— Ничего, Илюша, — прошептала я, чувствуя, как ледяная вода течет за шиворот. — Мы не сахарные. Не растаем.

Ключ с трудом провернулся в ржавом замке. Дверь отворилась с таким надрывным скрипом, что у меня мурашки побежали по спине. Внутри пахло сыростью, мышами и старым тряпьем.

Первая ночь была проверкой на прочность. Электричества не было — провода давно срезали. Я нашла огарки свечей, закутала Илюшу во все одеяла, что были, и мы лежали, слушая, как ветер гуляет по чердаку. Илюша плакал от холода, а я грела его своим теплом и думала, что к утру мы просто околеем.

Утром я вышла во двор, пытаясь понять, как растопить печь, если дрова сырые. Я никогда не держала в руках топор. Первый же удар пришелся вскользь, полено отскочило и больно прилетело мне по колену. Я села прямо на чурбак и разревелась. От обиды, от боли, от того, что у меня нет сил тащить все это.

— Кто ж так бьет, хозяюшка? — раздался за спиной хриплый бас. — Топор — он уважение любит. А ты его как веник держишь.

Я подскочила, хватаясь за топорище как за дубину. У калитки стоял мужчина. Огромный, в замасленной телогрейке, с руками, черными от мазута.

— Не подходите! — крикнула я.

— Да не шуми ты, — он спокойно открыл калитку, которая держалась на честном слове. — Я Андрей. Сосед твой, через два дома живу. Смотрю — дыма нет, а на улице минус. Думаю, замерзли городские.

Он подошел, легко забрал у меня топор, поставил полено. Один короткий замах — и дерево с сухим треском разлетелось на две ровные половинки.

— Печь у тебя забита, — сказал он, кивнув на трубу. — Сейчас прочищу. И проводку гляну, а то, не ровен час, полыхнете.

Зайдя в дом, Андрей сразу заполнил его запахом железа и табака. Он увидел Илюшу, который сидел на диване, обложенный подушками, и возил пластиковую машинку по одеялу.

— Чего малой не бегает? — спросил он, открывая заслонку печи.

— Не ходит он, — буркнула я, стыдясь сама не знаю чего. — Мышцы слабые. Врачи говорят — шанс есть, но...

— Но?

— Но мужу надоело ждать...ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ