В середине прошлого века психология была своеобразной наукой и считала, что ребенок любит мать строго по гастрономическим причинам.

В середине прошлого века психология была своеобразной наукой и считала, что ребенок любит мать строго по гастрономическим причинам. Всякие там нежности, объятия, поглаживания — это сентиментальная шелуха, главное вовремя дать бутылочку. Да, звучит как история про тамагочи, но раньше научное сообщество реально так думало. Пока не появился профессор Гарри Харлоу.

Всё началось почти случайно. Харлоу отсаживал новорожденных макак от матерей, чтобы изучать интеллект в «стерильных» условиях, и вдруг заметил необъяснимую вещь. Малыши сходили с ума по обычным марлевым подстилкам, которые стелили на пол клеток. Когда санитары забирали эти тряпки в стирку, обезьянки цеплялись за ткань так, будто от неё зависела их жизнь. Но ведь подстилки не давали ни капли молока.

Для изучения природы такого поведения Харлоу смастерил двух суррогатных «мам». Первая была цилиндром из голой проволочной сетки, зато с бутылочкой теплого молока. Вторая — точно такой же проволочный каркас, но обтянутый мягкой махровой тканью. Еды у нее не было вообще. Ожидали, что детёныш будет находиться возле «матери с едой». Но...

Результат ошарашил всех. Обезьянка подбегала к проволочной матери, делала несколько быстрых глотков и тут же со всех лап неслась обратно к махровой, прижимаясь к ней всем маленьким тельцем. Когда в клетку запускали механического монстра с барабаном, детеныш в ужасе летел к тряпичной маме, вцеплялся в нее и, только успокоившись, начинал угрожающе рычать на врага. Харлоу доказал то, что сегодня звучит очевидно, но тогда было революцией, что основа привязанности вовсе не желудок, а чувство безопасности от прикосновения к мягкому и теплому. Ученый назвал это контактным комфортом и фактически объявил, что любовь не довесок к кормлению, а биологическая потребность.

Дальше Харлоу соорудил «открытую комнату» с игрушками. Обезьянки, выросшие только с проволочной кормилицей, при виде нового пространства сворачивались на полу, кричали и бились головой о стены. А те, у кого была махровая мать, сначала прятались за ней, но потом осмелевали, начинали исследовать мир и периодически возвращались к маме «подзарядиться» храбростью. Так впервые стало ясно, что тактильный контакт вовсе не сентиментальная блажь, а фундамент здоровой психики и нормального развития мозга.

Но Харлоу и на этом не успокоился. Ему стало интересно, что будет, если убрать вообще всё. Так на свет появилась «яма отчаяния». Это стальная камера с гладкими, сужающимися книзу стенками, из которой нельзя было выбраться. Обезьянку сажали туда в полное одиночество на месяцы, иногда на год. Еду ему приносили люди в перчатках, чтобы избежать контакта кожа к коже. Когда дверцу наконец открывали, из камеры появлялось существо, потерявшее связь с реальностью. Оно сидело в углу, монотонно раскачивалось, кусало себя и вырывало шерсть до крови. Это была живая модель тяжелейшей депрессии и того самого синдрома, от которого в сиротских приютах умирали младенцы, хотя их исправно кормили и мыли.

Было и ещё одно жуткое последствие одиночества. Выросшие в изоляции самки совершенно не умели общаться с сородичами и не подпускали к себе самцов. Тогда учёный пошёл на шаг, который и сегодня читать без содрогания невозможно. Он создал приспособление для насильственного спаривания, чтобы получить потомство от травмированных самок и проверить, проснётся ли в них материнский инстинкт. Не проснулся. Эти матери либо полностью игнорировали своих детенышей, либо калечили их и убивали. Харлоу наглядно показал, что забота о потомстве не является врожденной инструкцией, которая включается сама по себе. Она строится на личном опыте тепла и безопасности, полученном в детстве. Если опыта не было, жестокость передается по кругу.