История Лизы: рак шейки матки в 31 год

Про Лизу

Это было пятнадцать лет назад. Я тогда еще была молодым врачом — полна энергии, уверенности в своих силах и той наивной веры, что медицина может если не всё, то очень многое.

Однажды ко мне обратились знакомые с просьбой посмотреть молодую женщину на дому. Пациентка онкологическая. Лиза, тридцать один год.

Когда я впервые увидела эту семью, меня поразила их... целостность, что ли. Замечательные родители Лизы, любящий муж, двухлетний сын. Квартира, наполненная детскими игрушками и фотографиями. Жизнь, которая должна была продолжаться еще долгие десятилетия.

Лиза всегда была ответственной. Она вовремя проходила всех врачей, была полностью обследована перед беременностью. Всё делала правильно. После родов появились слабость, утомляемость — но что в этом удивительного для мамы маленького ребенка? Бессонные ночи, кормления, бесконечная стирка и уборка. Нормально. Естественно.

Ребенку было полгода, когда Лизе установили диагноз.

Рак шейки матки. Низкодифференцированный.

Для тех, кто не знает медицинских терминов, поясню: это тот вариант, который очень быстро растет и дает метастазы. Тот, который очень плохо поддается лечению. Тот, который крадет будущее.

Семья была достаточно состоятельной, и были задействованы все возможные ресурсы. Лиза проходила всё необходимое лечение — операции, химиотерапию, лучевую терапию. Лучшие специалисты. Но иногда даже этого недостаточно.

К тому моменту, когда мы познакомились, уже была четвертая стадия. Метастазы. Лучевая терапия сожгла почки.

Фактически я помогала облегчить страдания последних месяцев жизни Лизы. Я стала личным врачом семьи. Мы работали на дому — я и моя команда. Последние полтора-два месяца мы дежурили круглосуточно. У нас была своя работа в стационарах, смены с коллегами, а в остальное время мы были у Лизы. Я ездила вместе с ней в онкологические больницы и диспансеры (выписывать наркотические анальгетики).

Я не знаю, как сейчас, но тогда это было тяжело даже для меня — для здорового человека, для врача. Онкологические диспансеры того времени... это было испытание не только для пациентов.

Я очень хорошо помню один день. Лиза была такая худенькая, бледненькая. Желтый цвет лица — метастазы в печени, билирубин высокий. Она еле передвигалась. Дренажи отовсюду, откуда только можно. Но она не хотела ложиться в больницу. Хотела максимально быть дома, рядом со своими близкими, в окружении знакомых вещей и любимых запахов. Обезболивающие заканчивались, и мы поехали на очередное обследование и выписку еще более сильных препаратов.

Мы заходим с ней в лифт онкологического диспансера. С нами заходит бабушка, пациентка, видимо, тоже. Она посмотрела на Лизу и сказала:

— Ох, ты бедненькая, умираешь, наверное...

Я до сих пор помню это «умираешь». Интонацию. Выражение лица. То, как Лиза сжалась. Честно, хотелось эту бабульку обматерить.

В тот день мы провели очередные обследования и поняли, что здесь Лизе уже никак нельзя помочь. Метастазы были везде, где только можно. Тогда еще не была хорошо развита система хосписов. Семья приняла решение: будем дальше на дому. Последние дни — дома.

Очень долго решали, кто из нас скажет Лизе, что больше лечения для нее нет.

В итоге говорили одновременно я, муж и мама Лизы. Мы поставили ее в известность, что помочь, к сожалению, невозможно.

Лиза выслушала нас спокойно. Кивнула. А потом сказала:

— Я хочу последнюю фотосессию с сыном.

Ребенок к тому времени уже жил у ее родителей — чтобы не испугался, не травмировался видом умирающей матери. Лиза хотела, чтобы у него остались красивые воспоминания. Хотя бы на фотографиях.

Я пригласила к ней стилиста, визажиста, фотографа. Мы одевали ее, прежде чем привезли ребенка. Красивое платье. Макияж, скрывающий желтизну кожи и темные круги под глазами. Прическа, маскирующая осунувшееся лицо.