Острова биологи часто метафорически называют «лабораториями эволюции» — при том, что белых халатов там никто не носит, а результаты экспериментов нере…

Острова биологи часто метафорически называют «лабораториями эволюции» — при том, что белых халатов там никто не носит, а результаты экспериментов нередко клюются, лазают по кактусам и даже воруют еду у туристов.

Здесь а) немного переселенцев, б) ограниченная территория и в) частенько встречаются пустующие экологические ниши*. Поэтому островная эволюция здорово напоминает провинциальный театр — актёров мало, спектакль отменять нельзя, так что попугаю то и дело достаётся играть роль какого-нибудь млекопитающего-падальшика.

*Функции в природной экономике — вроде «поедателя листьев», «охотника на насекомых» или «штатного распространителя семян».

На Мадагаскаре из немногочисленных предков возникло множество лемуров, освоивших роли, которые на материках обычно достаются обезьянам, белкам и другим зверям.

Здесь одни лемуры объедают листья, другие охотятся, третьи скачут по тонким ветвям. А вот руконожка ай-ай вообще простукивает древесину и выковыривает личинок длинным пальцем, по сути, «работая» дятлом — хоть и без клюва.

Такое появление множества видов из общего предка называется «адаптивной радиацией». Исходная форма разбегается на лучи-направления эволюции и отправляет потомков осваивать массу новых профессий.

Заодно Мадагаскар разбивает миф, будто бы каждая ниша заранее забронирована за «предназначенной» группой животных. Природе (эволюции) вообще начхать кого превратить во что, если для того сложились условия.

В Новой Зеландии, где долгое время почти не было наземных млекопитающих, многие их обязанности взяли на себя птицы.

Уже упоминавшийся горный попугай кеа стал всеядным исследователем и падальщиком — чем-то средним между вороной, енотом и инспектором вашего незапертого рюкзака. Ночной какапо занял преимущественно растительноядную нишу, набрал солидный вес и отказался от полёта. А (вымерший ныне) додо на Маврикии проделал похожий манёвр только ещё радикальнее.

Короче, пока наземных хищников не было, крылья и постоянная тревожность оказывались дорогими опциями, за которые можно было больше не платить. А после появления людей, кошек, крыс и других завезённых охотников такая эволюционная экономия превратилась в ловушку. Птицы без полёта и страха перед хищниками оказались беззащитны перед противником, которого не предусматривала их «базовая комплектация».

На Галапагосах родственники древних игуан разделили меню и среду обитания: сухопутные принялись за кактусы, а морские ушли кормиться водорослями в океан. Морская игуана сегодня остаётся единственной современной ящерицей, регулярно добывающей пищу в море, ныряющей за обедом и потом отогревающейся на камнях — ипа как пенсионер на пляже после заплыва.

Это наглядный пример расхождения родственных линий по разным нишам: общий эволюционный багаж один, но одна ветвь выбирает кактусовый all inclusive, а другая — холодный водорослевый шведский стол.

На Гавайях подобный видообразовательный бум устроили цветочницы: потомки одного предка дали десятки видов с клювами, приспособленными к семенам, насекомым, нектару и другим типам пищи. А на Маскаренских островах дневные гекконы Phelsuma едят нектар и переносят пыльцу между цветками, фактически подрабатывая опылителями, потому что вакансия была открыта, а пчел не завезли.

Есть даже хорошо известное зоологам «островное правило»: крупные материковые животные на островах мельчают, а мелкие, наоборот, увеличиваются.

Ископаемые карликовые слоны Средиземноморья были потомками полноразмерных хоботных, но за геологически короткое время стали значительно меньше — на ограниченной территории компактность помогала экономить дефицитную пищу.

Крыса Маклеара с острова Рождества выбрала противоположный тариф и превратилась в крупного островного грызуна, однако в начале XX века вымерла. Одной из ведущих причин считают занесённую вместе с чужеродными крысами инфекцию, хотя детали этой истории обсуждаются: остров способен быстро вырастить уникальный вид, но столь же быстро потерять его из-за микроскопического незваного гостя.