«Ребёнок орал по ночам 4 месяца.

«Ребёнок орал по ночам 4 месяца. Врачи разводили руками. А деревенская бабка за 15 минут…»




Я не верю в порчу. Сразу говорю, чтобы потом не было вопросов. Я не верю в сглаз, в энергетику, в биополе и в то, что кто-то может навредить тебе силой мысли. Я верю в психотерапию, в анализы крови и в то, что если голова болит — надо пить ибупрофен, а не идти к бабке.

Но в 2021 году я пошла к бабке.

У дочки — ей тогда было четыре — начались ночные истерики. Не кошмары, не страхи — истерики. Просыпалась в два часа ночи и орала. Не плакала — орала, как будто ей больно. Глаза открыты, но не видит. Руками отталкивает. Дергается. Длится минут двадцать, потом засыпает и утром ничего не помнит.

Педиатр сказал — ночные страхи, перерастёт. Невролог сказал — парасомния, ЭЭГ в норме, перерастёт. Психолог сказала — тревожность, поработаем. Работали три месяца. Истерики — каждую ночь.

Свекровь, которая до этого молча наблюдала, однажды утром позвонила и сказала:

— Ребёнка сглазили. Надо выкатать.

Я начала объяснять, что сглаза не существует, что есть нейрофизиология и что мне неудобно обсуждать это с женщиной, у которой медицинское образование. Свекровь выслушала и сказала:

— Ты три месяца лечишь. Результат есть?

— Нет.

— Вот и поехали.

Бабу Тоню знала вся деревня Першино под Вологдой. Ей было за восемьдесят. Маленькая, горбатая, с руками, перекрученными артритом. Жила одна, держала кур. Принимала — не всех. Денег не брала, но на столе у двери стояла банка, и люди клали сколько считали нужным.

Баба Тоня посмотрела на дочку, потрогала лоб, заглянула в глаза. Потом сказала:

— Испуг. Не сглаз. Испугал кто-то. Или что-то. Ребёнок видел то, чего не должен был. И оно осталось внутри.

Я хотела спросить — что именно, но баба Тоня уже ушла в сени. Вернулась с яйцом. Свежим, тёплым — только из-под курицы, скорлупа ещё в пуху.

— Садись, — сказала она дочке. — Не бойся. Я яичком покатаю, и всё пройдёт.

Дочка села на табуретку. Баба Тоня взяла яйцо в правую руку и начала катать. По голове — медленно, кругами, от макушки ко лбу. По шее. По плечам. По спине, вдоль позвоночника. Левой рукой держала церковную свечу — тонкую, восковую. Свеча горела ровно.

И бормотала. Тихо, монотонно, без пауз. Не молитву — заговор. Слова сливались в поток, я разбирала обрывки: «…от испуга, от переполоха, от ночного крика, от дневного страха… выкатываю, выманиваю, на яйцо перевожу…»

Дочка сидела спокойно. Не капризничала, не вертелась. Что для четырёхлетки — подвиг. Как будто загипнотизированная.

Катала баба Тоня минут пятнадцать. Потом остановилась, взяла стакан с водой, аккуратно разбила яйцо. Желток опустился на дно. Белок — растёкся в воде.

— Смотри, — сказала баба Тоня.

Я посмотрела. От белка вверх поднимались нити — тонкие, белёсые, как щупальца. Много, штук десять-пятнадцать. Они тянулись к поверхности воды и заканчивались пузырьками.

— Видишь? — сказала баба Тоня. — Это оно и есть. Испуг. Вышел.

Я — рационалист. Я знаю, что белок яйца денатурирует при контакте с водой определённой температуры, что нити — это просто свернувшийся протеин, что пузырьки — воздух. Знаю.

Но вот что я не знаю: почему дочка в ту ночь проспала до утра. Впервые за четыре месяца. Без крика, без истерики, без пробуждения. И в следующую ночь — тоже. И через неделю. И через месяц.

Баба Тоня сказала — если вернётся, приезжайте ещё. Не вернулось.

Дочке сейчас семь. Спит как солдат — ложится в девять, встаёт в семь, ни разу за ночь не просыпается. Про бабу Тоню не помнит. Про яйцо — не помнит.

Я помню. И нити помню. И бормотание, от которого у меня самой стало спокойно на душе, как будто мне тоже покатали.

Верю ли я в это? Нет. Повезу ли дочку снова, если начнётся? Да. Не задумываясь.