Расскажу вам про бабу Шуру из деревни в Костромской области.

Расскажу вам про бабу Шуру из деревни в Костромской области. Женщина, которая лечила свечами. И которая однажды вылечила меня.

Начну с контекста, чтобы вы не подумали, что я чокнутая. Мне тридцать два, я менеджер в айти-компании, живу в Москве, плачу ипотеку. Никаких кристаллов на рабочем столе, никаких гороскопов в закладках, никакой «женской энергии» — у меня квартальные отчёты и дедлайны. Нормальный человек. Был.

В 2022-м у меня начались головные боли. Давящая, тупая боль, которая начиналась около трёх часов дня и не проходила до утра. Каждый день. Без выходных. Три месяца подряд.

Я сходила ко всем. Терапевт, невролог, офтальмолог, МРТ, КТ, анализы крови на всё, что можно. Результат — здорова. Полностью. Ни опухолей, ни сосудистых проблем, ни внутричерепного давления. Здорова, но голова болит каждый день с трёх часов.

Невролог прописал антидепрессанты. Я пила два месяца. Голова болела. Прописал другие. Пила месяц. Голова болела. Прописал третьи. Я перестала пить и начала пить вино. Голова болела и от вина тоже.

Мама, которая до этого спокойно наблюдала мои хождения по врачам, в мае позвонила и сказала:

— Хватит. Поехали к бабе Шуре.

— Мам, ты серьёзно?

— Серьёзно. Собирайся.

Баба Шура — мамина двоюродная тётка. Живёт одна в деревне на двенадцать домов, из которых зимой жилых — три. Ей восемьдесят шесть. Маленькая, сухая, с руками как корни дерева. Глаза — светлые, прозрачные, как будто выгоревшие. Голос тихий, но слышно каждое слово.

Баба Шура — знахарка. Не колдунья, не ведьма, не экстрасенс. Знахарка. Разница — принципиальная. Она сама объясняла: «Колдунья — от себя делает, своей силой. Знахарка — просит. У Бога, у огня, у воды. Не своё берёт — данное.»

В деревню мы приехали под вечер. Баба Шура сидела на лавке у дома, в платке, в валенках. Май, тепло, а она в валенках. Посмотрела на меня, покивала.

— Ну, заходи. Расскажешь.

Я рассказала. Про голову, про врачей, про МРТ. Баба Шура слушала, не перебивая. Потом спросила:

— В три часа, говоришь?

— Да. Каждый день. Ровно в три.

— Кто у тебя в три часа умер?

Я замолчала. Потому что — да. Бабушка. Моя бабушка по отцу. Умерла в прошлом году, в декабре. В 15:07, в реанимации. Мы не успели приехать.

Баба Шура кивнула.

— Она тебя зовёт. Не со зла. Тоскует. Не отпустила. И ты — не отпустила. Вот и тянет.

Я — менеджер в айти. Я не верю в это. Но голова болела каждый день в три часа, и ни один врач не мог это объяснить. А баба Шура сидела в валенках в мае и говорила то, что все мои МРТ не показали.

— Сделаем вот что, — сказала она. — Завтра. На закате. Приходи одна.

Я пришла на следующий вечер. В доме бабы Шуры было темно — она задёрнула все шторы. На столе стояли три свечи. Не церковные — самодельные, восковые, толстые, желтоватые. Баба Шура крутила их сама — я видела у неё на полке рулоны вощины и катушку хлопкового фитиля.

— Садись, — сказала она. — Руки на стол. Ладонями вверх.

Я села. Она зажгла первую свечу — левую. Потом правую. Среднюю — не трогала.

— Левая — за тебя. Правая — за неё. За бабушку. Средняя — между вами. Её зажжёшь ты, когда скажу.

Потом баба Шура стала говорить. Не громко, не шёпотом — вполголоса, ровно, как молитву. Но это была не молитва. Это был заговор. Слова я запомнила не все — они текли одно в другое, без пауз, как ручей. Что-то про огонь, который очищает. Про дорогу, которая разделяет живых и мёртвых. Про воду, которую нельзя перейти обратно. И про свечу, которая горит на том берегу.

Длилось минут пять. Может, семь. Я не следила — я слушала. И вот что странно: мне стало тепло. Не от свечей — они далеко, не греют. Тепло изнутри, от живота, как будто выпила горячий чай. И руки — ладони, лежавшие на столе, — стали горячими. По-настоящему горячими, я потом проверила — плюс тридцать восемь на бесконтактном термометре. Температура тела у меня была нормальная, а ладони — на два градуса выше.

Баба Шура замолчала и сказала:

— Зажигай среднюю.