Девятилетняя Таня громко плакала, когда из их избы выводили мать с отцом, старшего брата и раненого красноармейца, которого они прятали на чердаке.

Девятилетняя Таня громко плакала, когда из их избы выводили мать с отцом, старшего брата и раненого красноармейца, которого они прятали на чердаке. Красноармеец не мог идти, его волочили за ноги по земле.
А он, задыхаясь, просил прощения:
– Знал бы, что так обернется, сам бы себе пулю в лоб пустил…Не держите зла, люди добрые! А этих выродков не минует кара народная…
Но прозвучал выстрел и красноармеец замолк. Отец перекрестился, попросил у Господа прощения и сказал без страха, но умоляюще:
– Детей пожалейте…
Тогда к нему подошел немецкий офицер-эсесовец, что был за старшего, и спросил:
– Ты, поп, безбожника прятал. Зачем?
Отец посмотрел немцу прямо в глаза и ответил гордо:
– Я русский поп. А этот замученный безбожник гораздо ближе к Господу, чем любой верующий солдат вашей Армии.
– И дети так же думают? – с усмешкой спросил немец.
– Нет, нет! – спохватился отец.
– Они маленькие, они…
– Не думают совсем, – закончил фразу немец и дал знак главному полицаю Витьке, отпетому уголовнику, которого фашисты назначили на эту должность после того, как выпустили из тюрьмы.
Витька ударил отца прикладом по голове. Отец, бездыханный, упал на траву, но получил еще несколько ударов, так, на всякий случай. Красные ручейки крови побежали по зеленой траве к ногам эсесовца.
– Патроны бережёшь? – спросил он, отступая в сторону.
– Патроны всегда в цене, – ответил Витька с гнусной ухмылкой.
Тут мать закричала истошно, бросилась к отцу и обняла его окровавленную голову.
– И умерли они в один день! – захохотал Витька и ударом приклада сломал женщине шейные позвонки.
И тогда тринадцатилетний сын Василий, стоявший до того словно в ступоре, бросился на Витьку и вцепился ему в горло. Витька захрипел от испуга, выронил винтовку и попытался освободиться от медвежьей хватки совсем не богатырского вида подростка, но не смог. И лишь помощь другого полицейского заставила Василия разжать пальцы. От удара рукояткой нагана по затылку он упал на колени, удар ногой бросил Василия плашмя на землю. Витька к этому времени очухался, схватил вилы и в бешенстве стал колоть ими своего обидчика. Он бил и бил его уже мертвого, пока даже руководивший экзекуцией эсесовец не поморщился и не приказал прекратить бессмысленное избиение.
А Таня к этому времени перестала плакать. И даже слёзы высохли. Она просто стояла во дворе и наблюдала, что же творят эти изверги в человеческом обличии. Только глаза ее стали не по-детски серьёзными, да волосы вдруг поседели в одночасье.
Увидев её такой, эсесовец отвернулся, и хриплым голосом приказал не трогать сошедшую с ума девочку. Впрочем, не из жалости. Его обуял какой-то суеверный ужас, причину которого он не понимал, да и не хотел понимать. А полицаи облили избу бензином и подожгли. Она тут же вспыхнула, весело потрескивая и пуская в небо клубы черного дыма.
И тогда Таня спокойно и не спеша взошла на крыльцо полыхающей избы и прошла в сени. Эсесовец и полицаи с интересом наблюдали за происходящим. Уже начала оседать крыша избы, когда Таня снова появилась на улице. Под мышкой она держала большую тряпичную куклу, а в руках икону в серебряном окладе.
Она остановилась напротив полицаев и неожиданно перекрестила их.
– Ты что? – рассмеялся Витька.
– Родственничков своих крести, а мы живые ещё.
– Они в Раю. Им уже не нужно моё благословение. А вам ещё грехи отмаливать, да отмаливать… Но вот времени на это уже не хватит.
И тут рухнула изба. Все бревна, как и положено, устремились вниз, выбросив в небо целый фейерверк искр, и лишь одно, совершенно непостижимым образом выстрелило, как из катапульты, пролетело около двадцати метров, убило трех полицаев, да еще больно ударило по плечу их начальника – немца. А Таня, стоящая рядом, осталась невредимой.
– Вот оно, наказание Божие! – сказала она.