В тот момент, когда врач сообщил мне, что мне осталось жить всего семь дней, мой муж так сильно сжал мою руку, что на мгновение мне показалось, будто …

В тот момент, когда врач сообщил мне, что мне осталось жить всего семь дней, мой муж так сильно сжал мою руку, что на мгновение мне показалось, будто он пытается сдержаться. Но вместо этого он наклонился ближе, его губы коснулись моего уха, и он прошептал что-то, что потрясло меня сильнее, чем любой диагноз.

«Как только тебя не станет, этот дом, земля и все твои деньги будут моими».

Меня зовут Елена Стерлинг. Мне 29 лет, и до этого момента я думала, что нет ничего страшнее, чем услышать без объяснения причин, что твой организм отказывает. Я лежала в отдельной палате в клинике Майо, с капельницей в руке, губы сухие, силы иссякли до такой степени, что даже слезы казались невыносимыми.

Доктор Мерсер говорил тем мягким тоном, которым врачи говорят, когда надежда ускользает. Он объяснил, что мое состояние ухудшилось слишком быстро, что у меня отказывают почки и печень, и хотя врачи все еще ищут ответы, нам нужно готовиться к худшему. Дерек, сидевший рядом со мной, в нужный момент опустил голову, убедив врача, что его переполняет горе.

Какое безупречное представление продемонстрировал мой муж.

В тот же миг, как врач вышел и дверь захлопнулась, Дерек поднял голову. Не было ни слез. Ни печали. Ни страха. Только леденящее спокойствие — тихое удовлетворение человека, наблюдающего за тем, как его план разворачивается именно так, как и ожидалось.

«Семь дней», — повторил он почти с насмешкой. «Честно говоря, я ожидал, что вы проживете дольше».

Я смотрела на него, не в силах осмыслить услышанное. Я была слишком слаба, чтобы кричать, слишком ошеломлена, чтобы решить, реально ли это или просто лихорадка искажает мое сознание.

«Не смотри на меня так», — добавил он, поправляя пиджак. «Ты и так достаточно страдаешь. Нам обоим будет лучше, если это скоро закончится».

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но горло горело, а язык был тяжёлым. Он нежно погладил мои волосы с такой искусственной нежностью, что меня затошнило.

«Я принесу тебе твой обычный чай. Это поможет».

Обычный.

Чашка.

Тот тёплый чай, который он приносил каждый вечер — тот, который всегда оставлял после себя странную металлическую горечь, которую я пыталась объяснить бесчисленное количество раз. Я вспомнила первый глоток, его ободряющую улыбку.

«Это натурально, Елена. Это сделает тебя сильнее».

Я вспомнила растение в саду, которое случайно впитало несколько капель этого чая однажды днём… и к утру оно пожелтело, засохло, разрушилось изнутри. Я вспомнила головокружение, боль в животе, нарастающую слабость, которая преследовала меня месяцами — всегда в сочетании с тем, что Дерек настаивал на том, чтобы всё делать сам.

И вдруг всё встало на свои места.

Правда открылась так быстро, что меня пробрала дрожь сильнее, чем мог бы вместить страх.

Может быть, я просто умирала.

Может быть, меня убивали.

Когда Дерек вышел из комнаты, притворяясь, что торопится, я уставилась на закрытую дверь. Затем, впервые за несколько дней, я заставила свое тело отреагировать. Под подушкой я спрятала планшет. Три дня назад я принесла его в больницу, движимая подозрением, которое я отказывалась назвать. Через него я могла получить доступ к скрытым камерам в наследстве моего отца — в том самом доме, который, как уже считал Дерек, скоро перейдет к нему.

Дрожащими руками я включила его и сделала один звонок.

Роза.

Она работала у нас дома с тех пор, как я была ребенком. Люди называли ее садовницей, но она была гораздо больше, чем просто садовница. Мой отец глубоко ей доверял. Он часто говорил: «Ты не узнаешь преданность, когда тебе аплодируют, Елена. Ты узнаешь ее, когда все остальные уже ушли».

Роза ответила на второй звонок…