21.04.2026 10:24
Честное слово, я держалась, но не сдержалась.
Честное слово, я держалась, но не сдержалась.
На одном из недавних круглых столов по теме отцовства прозвучало предложение: платить мужчине миллион рублей, если он не развелся в первый год после рождения ребенка.
На первый взгляд это можно было бы принять за неудачную провокацию или грубую попытку привлечь внимание к теме семейного кризиса после появления детей. Но чем дольше я об этом думаю, тем сильнее меня тревожит не сама эксцентричность идеи, а то, насколько многое она невольно вскрывает.
Первый год жизни ребенка — действительно один из самых уязвимых периодов для семьи. В это время меняется буквально все: ритм жизни, структура отношений, телесность, сон, сексуальность, распределение нагрузки, степень свободы, эмоциональная устойчивость, ощущение себя в паре. Семья в этот момент проходит проверку не на романтику, а на зрелость.
И именно здесь часто обнаруживается вещь, о которой не очень любят говорить вслух: часть мужчин переживает этот период как личное смещение с пьедестала. Еще вчера все внимание жены было направлено на него, а теперь в центре оказывается ребенок. И для внутренне незрелого человека это может переживаться не как естественная перестройка семьи, а как лишение, обида и даже унижение.
Многие теоретически настроенные наблюдатели любят возмущаться: “Неужели взрослый мужчина может ревновать к младенцу?” Да, может. И практика это показывает постоянно. Просто в публичном поле такие вещи обычно маскируются другими словами: устал, не выдержал, отношения испортились, исчезла близость, стало тяжело.
Поэтому сама идея премировать мужчину за то, что он “не ушел”, кажется мне симптоматичной. Она как будто исходит из допущения, что мужчина в этой конструкции — фигура настолько хрупкая, настолько зависимая от собственного комфорта и статуса, что за его элементарное присутствие рядом с семьей нужно материально поощрять.
Но тогда возникает естественный вопрос: а почему объектом социальной жалости и финансовой поддержки в этой логике становится именно он?
Я не отношу себя к людям, которые воюют с институтом семьи. Напротив, я очень хорошо понимаю ценность союза, надежности, опоры, партнерства, ту самую важную для многих женщин потребность — быть за мужем. Но именно поэтому мне особенно сложно спокойно смотреть на реальность, в которой женщина в первый год после рождения ребенка зачастую оказывается не “за мужем”, а в одиночном режиме выживания рядом с формально присутствующим, но эмоционально незрелым партнером.
Психологическая практика показывает слишком узнаваемую картину. Женщина устает, но молчит, чтобы не задеть. Зарабатывает больше, но сглаживает это, чтобы не травмировать мужское самолюбие. Тащит быт, младенца, свою работу, логистику семьи, собственное восстановление — и при этом старается сохранять ощущение, что мужчина в доме главный. Просить деньги на себя ей неловко. Просить помощи — тоже. Жаловаться стыдно. Уставать как будто нельзя. Отказывать — опасно. Быть живым человеком со своими пределами — неудобно.
И парадокс в том, что чем меньше в мужчине подлинной взрослости и ответственности, тем чаще он склонен апеллировать к архаическим моделям власти. К той самой риторике про “мужчина главный”, “женщина должна”, “домострой был не так уж плох”. Словно сама по себе мужская биология уже дает право на особое положение, даже если за этим положением не стоит ни опоры, ни участия, ни внутренней зрелости.
Поэтому, когда я слышу предложения о премиях мужчинам за сохранение брака в первый год жизни ребенка, я думаю о другом. Если уж в этой системе кому-то и полагается награда, то, возможно, женщине. За колоссальную физическую, эмоциональную и бытовую нагрузку. За способность выдерживать то, что в обществе до сих пор считается “естественным женским предназначением”, хотя по факту это огромный труд. За то, что именно она во многих семьях остается последним человеком, который еще пытается удержать все вместе.
Проблема в том, что мы до сих пор очень мало говорим о семейных отношениях как о месте столкновения разных поколенческ
На одном из недавних круглых столов по теме отцовства прозвучало предложение: платить мужчине миллион рублей, если он не развелся в первый год после рождения ребенка.
На первый взгляд это можно было бы принять за неудачную провокацию или грубую попытку привлечь внимание к теме семейного кризиса после появления детей. Но чем дольше я об этом думаю, тем сильнее меня тревожит не сама эксцентричность идеи, а то, насколько многое она невольно вскрывает.
Первый год жизни ребенка — действительно один из самых уязвимых периодов для семьи. В это время меняется буквально все: ритм жизни, структура отношений, телесность, сон, сексуальность, распределение нагрузки, степень свободы, эмоциональная устойчивость, ощущение себя в паре. Семья в этот момент проходит проверку не на романтику, а на зрелость.
И именно здесь часто обнаруживается вещь, о которой не очень любят говорить вслух: часть мужчин переживает этот период как личное смещение с пьедестала. Еще вчера все внимание жены было направлено на него, а теперь в центре оказывается ребенок. И для внутренне незрелого человека это может переживаться не как естественная перестройка семьи, а как лишение, обида и даже унижение.
Многие теоретически настроенные наблюдатели любят возмущаться: “Неужели взрослый мужчина может ревновать к младенцу?” Да, может. И практика это показывает постоянно. Просто в публичном поле такие вещи обычно маскируются другими словами: устал, не выдержал, отношения испортились, исчезла близость, стало тяжело.
Поэтому сама идея премировать мужчину за то, что он “не ушел”, кажется мне симптоматичной. Она как будто исходит из допущения, что мужчина в этой конструкции — фигура настолько хрупкая, настолько зависимая от собственного комфорта и статуса, что за его элементарное присутствие рядом с семьей нужно материально поощрять.
Но тогда возникает естественный вопрос: а почему объектом социальной жалости и финансовой поддержки в этой логике становится именно он?
Я не отношу себя к людям, которые воюют с институтом семьи. Напротив, я очень хорошо понимаю ценность союза, надежности, опоры, партнерства, ту самую важную для многих женщин потребность — быть за мужем. Но именно поэтому мне особенно сложно спокойно смотреть на реальность, в которой женщина в первый год после рождения ребенка зачастую оказывается не “за мужем”, а в одиночном режиме выживания рядом с формально присутствующим, но эмоционально незрелым партнером.
Психологическая практика показывает слишком узнаваемую картину. Женщина устает, но молчит, чтобы не задеть. Зарабатывает больше, но сглаживает это, чтобы не травмировать мужское самолюбие. Тащит быт, младенца, свою работу, логистику семьи, собственное восстановление — и при этом старается сохранять ощущение, что мужчина в доме главный. Просить деньги на себя ей неловко. Просить помощи — тоже. Жаловаться стыдно. Уставать как будто нельзя. Отказывать — опасно. Быть живым человеком со своими пределами — неудобно.
И парадокс в том, что чем меньше в мужчине подлинной взрослости и ответственности, тем чаще он склонен апеллировать к архаическим моделям власти. К той самой риторике про “мужчина главный”, “женщина должна”, “домострой был не так уж плох”. Словно сама по себе мужская биология уже дает право на особое положение, даже если за этим положением не стоит ни опоры, ни участия, ни внутренней зрелости.
Поэтому, когда я слышу предложения о премиях мужчинам за сохранение брака в первый год жизни ребенка, я думаю о другом. Если уж в этой системе кому-то и полагается награда, то, возможно, женщине. За колоссальную физическую, эмоциональную и бытовую нагрузку. За способность выдерживать то, что в обществе до сих пор считается “естественным женским предназначением”, хотя по факту это огромный труд. За то, что именно она во многих семьях остается последним человеком, который еще пытается удержать все вместе.
Проблема в том, что мы до сих пор очень мало говорим о семейных отношениях как о месте столкновения разных поколенческ