Один раз баба Маша загрустила, перестала подниматься с кровати, шоркать назло всем домашним («Что я вас, аспидов, ростила, чтобы спали до обеда?

Один раз баба Маша загрустила, перестала подниматься с кровати, шоркать назло всем домашним («Что я вас, аспидов, ростила, чтобы спали до обеда?»), греметь в половине седьмого утра кастрюлями на кухне.

Семейство насторожилось.

— Бабушка, — спросила пятилетняя правнучка Алёнка, — а ты почему на нас не матюгаешься больше?

— Так помирать собралась, срох, девонька, срох , — вздохнула баб Маша про срок помирать то ли с грустью по уходящей жизни, то ли с надеждой на что-то большее, чем вот этот ваш борщ, который нонче варить совсем разучились.

Алёнка убежала к затаившейся родне на кухню.

— У баб Маши хорёк сдoх! — выдала она все подробности только что проведённое боем разведки.

— Какой хорёк? — глава семейства и по совместительству старший сын бабы Маши Владимир Ильич вскинул кустистые брови.

С ними он походил на Черномора из сказки, и как раз про такие можно было сказать, что на улице в них гуляет ветер.

-Старенький, наверное, — пожала плечами Алёнка.

Ей-то почём было знать, какой там хорёк, если бабушка ей его никогда не показывала.

Старшие переглянулись.

На следующий день к ним домой пришёл собранный и сдержанный на слова врач.

-Что-то бабушке нездоровится, — поставил он диагноз.

-Ясен пень, — Владимир Ильич хлопнул себя руками по ляжкам, — а то что бы мы вас-то звали!

Врач задумчиво посмотрел на него, потом на его жену.

-Возрастное, — так же безапелляционно продолжил он. — Но каких-то серьёзных отклонений я не вижу. В чём выражаются симптомы?

-Да она мне указывать перестала, как обед и ужин варить! Всю жизнь носом тыкала и говорила, что у меня руки не оттуда растут, а тут на кухню даже не заходит, — упавшим голосом сказала жена Владимира Ильича, сама уже тоже бабушка.

На общем семейном с врачом совете решили, что это очень тревожный признак.

От переживаний устали так, что легли спать и как будто провалились.

Ночью Владимир Ильич проснулся от знакомого и родного шоркания тапками.

Но на сей раз не настойчивого и не требовавшего мгновенно очнуться и пойти завтракать и работать.

-Мам? — он вышел в коридор и спросил шёпотом.

-Ну, — бесцеремонно донеслось из темноты.

-Ты чего?

-Да, думаю, дай, пока вы спите, на свидание с Мишкой Яковлевым сбегаю, — кажется, бабушка начинала приходить в себя. — В туалет я, куды ещё?!

Сын включил на кухне свет и чайник и сел за стол , обхватив руками голову.

-Оголодал? — бабушка стояла в коридоре и смотрела на него.

— Да тебя жду. Что это было-то, мам?

Баб Маша прошла к столу.

— Да пятого дня сижу я в комнате, — начала она, — вдруг голубь в стекло — бац!

Ну всё, думаю, примета к смерти. Легла, жду. День жду, второй, третий, а сегодня проснулась вот среди ночи и думаю: «А не пошла бы эта примета на поляну к лешему, чтобы я вот так жизнь прожигала под простынями? Наливай давай чаю, да погорячее и покрепче. Три дня с тобой, сын, нормально не разговаривали, навёрстывать будем.

Спать Владимир Ильич лёг в половине пятого утра, а баб Маша осталась на кухне гоношить завтрак — тут нужно самой всё сделать, и никак иначе, а то эти белоручки и накормить детей нормально не смогут…