ЦИНИЧНЫЙ ХИРУРГ ОТКЗАЛСЯ ОПЕРИРОВАТЬ СИРОТУ И ОСТАВИЛ ЕЕ УМИРАТЬ Холодный свет операционной отражался в хромированных

ЦИНИЧНЫЙ ХИРУРГ ОТКЗАЛСЯ ОПЕРИРОВАТЬ СИРОТУ И ОСТАВИЛ ЕЕ УМИРАТЬ

Холодный свет операционной отражался в хромированных поверхностях приборов. Руки профессора Виктора Николаевича Рогова двигались с пугающим, машинным спокойствием. Ему было пятьдесят пять, и здесь он чувствовал себя непререкаемым божеством.
Только что он закончил сложнейшую операцию
на сердце, которую во всем краевом центре, кроме него, рискнули бы сделать от
силы два хирурга. И оба, скорее всего, потеряли бы пациента. А Рогов — вытащил.
Он вышел в предоперационную, стянул маску и
вымыл руки. Привычным жестом застегнул швейцарские часы — скромное напоминание
о том, что он больше не тот нищий ординатор из девяностых.
В коридоре к нему бросилась измученная
женщина.
— Виктор Николаевич! Умоляю вас! Посмотрите
снимки Антошки еще раз! Ну должна же быть квота... Умоляю!
Рогов непреклонно ее пальцы от рукава своего
халата. За долгие годы в хирургии он научился выжигать в себе эмпатию. Эмоции
за операционным столом — это дрогнувший скальпель.
— Мария Васильевна, я хирург, а не Господь
Бог, — его голос звучал как зачитанный приговор. — Транспортировку ваш сын не
перенесет. Статистика против нас..
Он прошел мимо. Внутри ничего не
шевельнулось. Это была просто работа.
В просторном кабинете зажужжала кофемашина,
и одновременно завибрировал телефон. Звонил Зимин из Минздрава.
— Буду краток, Витя. Твоя кандидатура
утверждена. Через месяц ждем тебя в Москве, завотделением в центре. Ключи от
служебной квартиры на Кутузовском уже у меня. Пакуй чемоданы.
— Спасибо. Не подведу.
Связь оборвалась. Виктор закрыл глаза и
тяжело выдохнул. Вот оно. Вершина, к которой он карабкался всю жизнь.
Идиллию прервал главврач, Олег Сафонов —
старый приятель, давно променявший медицину на жонглирование бюджетами.
— Витюша, празднуешь поди? — Сафонов
плюхнулся в кресло. — Москва тебя забирает, рад искренне. Но у меня к тебе
маленькая просьба. Из детдома привезли девочку, шесть лет. Врожденный порок,
декомпенсация.
— В чем проблема? Переводите в реанимацию.
— Проблема в том, что она почти не жилец, —
Сафонов понизил голос. — Если она умрет у нас в отделении, да еще и сирота —
это проверка. Мне перед концом квартала детская смертность в статистике не
нужна. И тебе перед Москвой скандалы ни к чему. Спустись, посмотри ее для
проформы и закрой вопрос. Напишешь: «Неоперабельна. Рекомендован паллиатив». Мы
переведем ее в хоспис, пусть тихонько уходит там.
Виктор посмотрел на часы. Вечером его ждал
ресторан — нужно было отметить новость.
— Ладно. Гляну и подпишу.
Коридоры интенсивной терапии пахли хлоркой и
страхом. У пятой палаты переминалась уставшая женщина с папкой — соцработник.
— Нам бы бумагу от вас... — заискивающе
начала она. — Детдом с таким диагнозом держать не может, а хоспис без
заключения не берет.
Они вошли в палату. На огромной взрослой
койке под мерное шипение аппаратов лежала истощенная девочка. Кожа отдавала
синевой от нехватки кислорода, грудная клетка вздымалась с тяжелым усилием.
— Жалко ее до слез, — тихо произнесла
соцработник. — Всегда слабенькая была, пробежит два метра — и вся синяя, дышит
как рыбка. Но такая светлая... Сидит в уголочке, рисует, никогда не плачет.
Вроде даже окрепла в последний год, а три недели назад вирус подхватила. Дало
осложнение. Врачи сказали, что предел настал...
Рогов слушал раздражением.
— Давайте документы, — сухо процедил он.
Диагноз: Комплекс Эйзенменгера. Дефект
межжелудочковой перегородки. Случай действительно дрянной. Без вариантов. Он
машинально перевернул страницу, чтобы найти бланк согласия, и вдруг его пальцы
замерли. Взгляд зацепился за надпись на ксерокопии.
Внезапно в груди похолодело. Он побледнел.
Папка выскользнула из рук и упала на пол. Он не мог поверить своим глазам...