26.10.2026 01:54
Бирюк-холостяк в 62 года удочерил немую девочку — его не понимало всё село, пока она не закричала,,ПАПА" Григорий Матве
Бирюк-холостяк в 62 года удочерил немую девочку — его не понимало всё село, пока она не закричала,,ПАПА"
Григорий Матвеевич жил на отшибе. Не потому что людей не любил — просто так сложилось. Дом его стоял у самого леса, за околицей, на бугре, откуда видно было всю деревню. Изба крепкая, бревенчатая, сам ставил тридцать лет назад. С тех пор и жил один.
В деревне его считали бирюком. Не злым — так, нелюдимым. На люди не ходил, в магазин забегал раз в неделю — молча брал хлеб, крупу, спички и обратно. Праздников не признавал, гостей не звал. Если кто заходил по делу — мог и помочь: починить крыльцо, наточить пилу, подковать лошадь. Руки у него были золотые. Но разговоров не любил. Спросят — ответит коротко, и всё. А сам первый никогда слова не скажет.
Бабки у колодца гадали: что с ним не так? Одни говорили — на войне контузило. Другие — что от него жена сбежала. Третьи вообще считали, что он немного не в себе. А Григорий Матвеевич просто жил, как привык. Вставал в пять утра, топил печь, пил чай с сухарями и шёл работать. Летом — в лес, зимой — в мастерскую. Мастерил мебель: столы, табуреты, шкафчики. Резьбой украшал — тонкой, изящной, какую в городе днём с огнём не сыщешь. Раз в месяц приезжал перекупщик из райцентра, забирал готовое и увозил на продажу. Тем и жил.
Ему было шестьдесят два. За спиной — ни семьи, ни детей. Мать умерла давно, отец ещё раньше. Брат был, да спился и замёрз по пьяни у реки. С тех пор Григорий Матвеевич остался один. Совсем один.
Бывало, зимними вечерами, когда ветер выл в трубе, а в избе трещала печь, он сидел у окна и смотрел на снег. И такая тишина стояла вокруг, что звенело в ушах. Но он привык. Ко всему привыкаешь, если долго.
Всё изменилось в апреле…
Григорий Матвеевич жил на отшибе. Не потому что людей не любил — просто так сложилось. Дом его стоял у самого леса, за околицей, на бугре, откуда видно было всю деревню. Изба крепкая, бревенчатая, сам ставил тридцать лет назад. С тех пор и жил один.
В деревне его считали бирюком. Не злым — так, нелюдимым. На люди не ходил, в магазин забегал раз в неделю — молча брал хлеб, крупу, спички и обратно. Праздников не признавал, гостей не звал. Если кто заходил по делу — мог и помочь: починить крыльцо, наточить пилу, подковать лошадь. Руки у него были золотые. Но разговоров не любил. Спросят — ответит коротко, и всё. А сам первый никогда слова не скажет.
Бабки у колодца гадали: что с ним не так? Одни говорили — на войне контузило. Другие — что от него жена сбежала. Третьи вообще считали, что он немного не в себе. А Григорий Матвеевич просто жил, как привык. Вставал в пять утра, топил печь, пил чай с сухарями и шёл работать. Летом — в лес, зимой — в мастерскую. Мастерил мебель: столы, табуреты, шкафчики. Резьбой украшал — тонкой, изящной, какую в городе днём с огнём не сыщешь. Раз в месяц приезжал перекупщик из райцентра, забирал готовое и увозил на продажу. Тем и жил.
Ему было шестьдесят два. За спиной — ни семьи, ни детей. Мать умерла давно, отец ещё раньше. Брат был, да спился и замёрз по пьяни у реки. С тех пор Григорий Матвеевич остался один. Совсем один.
Бывало, зимними вечерами, когда ветер выл в трубе, а в избе трещала печь, он сидел у окна и смотрел на снег. И такая тишина стояла вокруг, что звенело в ушах. Но он привык. Ко всему привыкаешь, если долго.
Всё изменилось в апреле…