Жила у нас в Заречье Галина, женщина тихая, как летний вечер.

Жила у нас в Заречье Галина, женщина тихая, как летний вечер. Взгляд у нее был всегда будто немного испуганный, а руки тонкие, белые, не деревенские вовсе. Осталась она вдовой молодой, с сыном Витенькой на руках. Муж ее, хороший был парень, на лесозаготовках беда с ним приключилась. Горевала Галина страшно, вся иссохла, почернела. А Витенька, мальчишка лет восьми, враз повзрослел. Ходил насупленный, ни с кем не играл, только со своим псом Дружком возился да на старую фотографию отца смотрел, что на комоде стояла. Стал как волчонок - колючий, недоверчивый, всех сторонится.

А деревня, она ведь живой организм. Посудачили, повздыхали, да и стали дальше жить. Только я-то видела, как тяжело Галинке одной. И вот, года через три, стал к ней захаживать Александр. Мужик он был не местный, приехал откуда-то с северов после смерти родителей, домик на отшибе купил. Нелюдимый, молчаливый, большой, как медведь. Руки у него были огромные, как две лопаты, все в мозолях и ссадинах. Работяга, сразу видно.

Поначалу-то деревня языками чесала, мол, чего это он, такой угрюмый, к вдовушке привадился? А Александр и ухом не вел. Придет, сядет на крылечке, поговорит с Галиной о какой-нибудь чепухе - о погоде, об урожае картошки. А сам все по хозяйству ее взглядом хозяйским обводит. Видит - калитка на одной петле висит. Назавтра, глядишь, идет с инструментом, молча петлю на место ставит, смазывает, чтоб не скрипела. То крыльцо подправит, то дров наколет и в поленницу аккуратно сложит, одно к одному.

И все молча, без хвастовства. Галина ему - «Спасибо, Саша», а он только головой качнет, усмехнется в усы и дальше своим делом занимается. Галина-то оттаивать понемногу стала. Румянец на щеках появился, в глазах искорка. Придет ко мне за какой-нибудь мазью, а сама светится вся, будто солнышко изнутри греет.

А вот Витенька - тот кремень. Смотрел на Александра исподлобья, как волчонок из-за куста. Зайдет Александр в дом, а Витька тут же демонстративно к комоду, возьмет фотографию отца, платком пыль смахнет и на Александра глянет - мол, вот мой отец, а ты тут чужой. Сердце у меня за них болело, честное слово. Думаю, эх, мужик-то хороший, основательный, да только как ему эту ледяную стенку мальчишечью растопить? Сердце детское, оно ведь как земля мерзлая. Силой его не вскопаешь, только теплом отогреть можно, потихонечку.

Александр это, видать, нутром своим мужицким чуял. На Витьку не лез, разговорами не донимал. Принесет ему как-то резную фигурку - медвежонка. Положил на стол и ни слова не сказал. Витька к ней и не притронулся, пока Александр не ушел. А потом я сама видела, как он этого медвежонка в руках вертел, каждый изгиб пальчиком гладил.

А перелом-то случился, когда беда с Дружком приключилась. Запутался пес где-то в старой проволоке у заброшенных сараев, лапу сильно поранил. Приволок его Витенька на руках, сам ревет в три ручья, а пес скулит жалобно, и кровь по Витькиной рубахе расползается. Галина ахнула, руками всплеснула, а что делать - не знает. Побелела вся, вот-вот в обморок упадет.

И тут, как по заказу, заходит во двор Александр. Он как глянул на это горе, ни слова не говоря, подошел, Витьку легонько за плечо отстранил, а Дружка на руки подхватил, будто тот и не весил ничего. У него в руках пес сразу затих, только носом в его спецовку уткнулся и задрожал.

- Неси, Галя, воды теплой, марганцовку да бинт чистый, - сказал он так спокойно, будто каждый день такие раны лечил.