— Мам, тут холодно, — захныкала пятилетняя Леночка.

— Мам, тут холодно, — захныкала пятилетняя Леночка.

— Сейчас, маленькая, сейчас протопим, — Надя старалась, чтобы голос не дрожал.

Первая ночь была испытанием. Печь дымила, дети кашляли, из всех щелей дуло. Надя накрыла малышей всем, что было — куртками, одеялами, даже ковриками. Сама не спала. Сидела и слушала, как дышит Ванечка.

У среднего сына, семилетнего Вани, был неизлечимый недуг. Ему требовалось серьезное вмешательство. Квоту обещали через год, но врач в областной сказал прямо: «Может не выдержать. Состояние ухудшается, нагрузка увеличивается. Лучше бы платно, в столице». Цена вопроса — как две таких квартиры, что у них забрали.

Утром Надя полезла на чердак заткнуть щели. Среди старого хлама, газет полувековой давности и рваных тулупов, она нашла жестяную банку из-под чая. Внутри, в промасленной тряпке, лежало что-то тяжелое.

Часы. Карманные, массивные, с цепочкой. Надя потерла крышку пальцем — серебро. На потемневшем металле проступил двуглавый орел и надпись: «За веру и верность».

— Красивые, — вздохнула она. — Только стоят ли чего?

Часы молчали. Стрелки замерли на без пяти двенадцать.

Надя спрятала находку в шкаф. Сейчас не до антиквариата. Еды осталось на три дня, дрова заканчивались, а Ване становилось хуже. Он почти не вставал, силы оставляли его при любом усилии.

Вечером началась метель. Снег валил стеной, отрезая дом от мира. Надя уложила детей, а сама села у окна. Ей было очень тяжело. Что она наделала? Привезла детей в глушь пропадать?

В дверь тихо постучали.

Надя вздрогнула. Показалось?

Стук повторился. Уверенный, глухой.

Она взяла кочергу и подошла к двери.

— Кто там?

— Пусти, хозяйка, непогода разгулялась, — голос за дверью был странный. Скрипучий, как старое дерево, но спокойный.

Надя, сама не понимая почему, отодвинула засов. На пороге стоял дед. Невысокий, в странном армяке до пят, подпоясанном веревкой. Борода седая, окладистая, а глаза — молодые, ясные.

— Проходите, — Надя посторонилась.

Старик вошел, но снег с него не падал. И холодом от него не веяло, наоборот — теплом, как от печки.

Он прошел в комнату, где спали дети, посмотрел на Ваню. Мальчик во сне тяжело дышал.

— Болеет отрок? — спросил гость.

— Недуг тяжелый, — выдохнула Надя. — Помощь нужна. Денег нет.

— Деньги — пыль, — дед сел на лавку. — А вот время — золото. Ты находку-то мою нашла?

Надя замерла.

— Часы? Ваши?

— Мои. Барин подарил, когда я его из полыньи вытащил. Давно это было... Берег я их. Знал, что пригодятся.

— Дедушка, так я их продам! — встрепенулась Надя. — Хоть медикаментов куплю. Серебро ведь.

Старик усмехнулся в бороду.

— Не торопись продавать за бесценок. Там хитрость есть. Мастер Буре шутник был. Ты возьми иголку тонкую, да под крышкой, где петля, нажми легонько. Двойное дно там.

Он встал.

— Ну, бывай, Надежда. Имя у тебя хорошее. Не унывай.

— Постойте, чайку хоть попейте! Как вас звать-то? — Надя кинулась к плите.

— Прохором кличут.

Она повернулась с чайником в руках — а комната пуста. Дверь на засове. Дети спят. Только в воздухе висит легкий запах ладана и печеного хлеба.

Всю ночь Надя не сомкнула глаз. Утром, едва рассвело, достала часы. Нашла швейную иглу. Руки дрожали. Она нащупала микроскопическое отверстие у петли, нажала.

Щелк.

Задняя крышка, казавшаяся монолитной, отскочила. Внутри, в углублении, лежала сложенная вчетверо бумажка и монета. Золотая, тяжелая. Не такая, как в ломбардах висят.

Надя развернула бумагу. «Сим удостоверяю, что податель сего имеет право...» — дальше разобрать было трудно, яти и твердые знаки.

В райцентр она поехала на перекладных. Нашла антикварную лавку. Хозяин, полный мужчина с цепким взглядом, сначала смотрел скучающе.

— Ну, серебро, 84-я проба. Тысяч пять дам, корпус потерт.

— А вы вот это посмотрите, — Надя выложила монету и бумагу.

Антиквар взял лупу. Его брови поползли вверх. Потом он побледнел.

— Откуда это у вас?

— От наследства осталось.

— Женщина... — он снял очки. — Это константиновский рубль. Пробный тираж. Их единицы в мире. А бумага —