В маленькой, освещенной лишь небольшим огарком свечи, комнате стоял полумрак.

В маленькой, освещенной лишь небольшим огарком свечи, комнате стоял полумрак. Ванятка поглядел сначала на старшего брата, а потом на мать. Интересно, разрешат или нет?

— Ма, можно в подпол слазить? — нерешительно теребя край рубахи, спросил Ванюшка.

— Да чего тебе там? Водички попей, да спать ложись. Темно уж, — отмахнулась мать, молодая, но совсем седая женщина в платке. Она торопливо перебирала шерстяную нить и наматывала ее на старенькое веретено, словно танцующее на лавке в умелых руках. К утру сосед Захаров ждет выполненную работу, а за это пообещал матери крынку молока дать.

«Хорошо бы да полную крынку одному выпить. Чтоб ни Ваське, ни Маруське не дать… Эх…», — размечтался про себя Ванюшка, а вслух лишь сказал:

— Поди, картошка какая завалялась, под голбцом-то. Кажись, прошлый раз видал там одну или две. Я бы тебе принес, а ты бы лепешек картовных нам напекла.

— Сынок, — грустно улыбнулась мать. — Апрель месяц на дворе, почитай с декабря уж и картошечки нету. Чегой сажать будем в мае, и не знаю.

Ванятка приуныл. Когда в животе пусто, то и думать не́ о чем, кроме как о краюхе хлеба, да о кружке молока.

Делать было нечего, и мальчишка полез на полати. Тут, в самом углу, на подушке из колючей соломы, было его место. Рядом, ближе к краю, спал старший брат Васька. Ему было двенадцать и он уже работал. То у Захаровых нанимался по двору работать, то у Копальских на хозяйстве за скотиной смотреть. На всю деревню Сопинино хоть и было почти пятьдесят семей, да все крайней бедности, если не сказать хуже. Только две семьи зажиточных — председатель да его помощник.

Ванятке никак не спалось, и он принялся вспоминать отца. Высокий, с добрыми голубыми глазами и большими мозолистыми ладонями. До того, как их семью раскулачили, Иван Семенович был уважаемым на селе человеком. И дом, и хозяйство… Все на отце. Скотины было — не упомнить даже. И корова, и телята, и свинья с поросятами, гуси, а еще амбар с пшеницей. Все подчистую вывезли представители новой власти, а от сарая так вообще — оставили только пепелище. Чтоб неповадно было таить хоть что-то от председателя.

Самого Ивана Семеновича в тот же вечер увезли. Куда — никто не знал. Говорили только, что в Сибирь. Сколько тогда слез выплакала Мария Петровна, знали только дети. Ванятка, самый маленький, гладил мать по голове и говорил, что отец обязательно вернется. Мария Петровна только молча кивала и прижимала к себе мальчишку покрепче.

Но прошло почти два года, а вестей от Ивана Семеновича не было никаких. Надо было как-то дальше жить, и мать нанялась к добрым людям. Кому сшить , кому связать — Мария Петровна была мастерицей на все руки. Но троих детей было вырастить не так-то просто, и вот уже Васька, старший сын, принялся работать в полную силу. Летом было полегче — рядом лес, речка. Ребята ставили силки и приносили домой то зайца, то какую птицу. А Ванятка приспособился ловить сусликов — какое-никакое, а тоже подспорье.

Зимой было совсем худо. Особенно, когда зима заканчивалась и дело шло к весне — есть было совсем нечего. И хотя маленький Ванятка почти каждый день лазил в погреб, посмотреть, не завалялась ли там прошлогодняя картошка, толку от этого было мало.