Да тут, на беду всем, война проклятущая нагрянула.

Да тут, на беду всем, война проклятущая нагрянула. Ушёл наш отец, чтобы не только нас защищать, да так мы его больше и не увидели.

Жизнь стала тяжёлой, безрадостной. Мама работала так, что сознание, бывало, теряла. Нашему хутору везло. Немцы обходили его стороной. И коровы, главное достояние нашего поселения, оставались в целости и сохранности. Чтобы немцы их из самолёта не заприметили, на всё лето уводили коров в лесок. Дедушка Семён возил для коров в бочке воду. А молоко отвозил в госпиталь.

Мы дома были одни. Санька помогал маме. Стал худой, под глазами чёрные круги – не высыпался. Очень уставал, но не роптал.

Вскоре мы получили похоронку на папу. Нашла вражеская пуля его. Не пролетела мимо, проклятая. Убила папу, разбила сердце маме, острой стрелой влетела в наши детские сердца, оставив навсегда боль невосполнимой потери. Маме стало плохо. Она словно лишилась жизненных сил. Прятала от нас, ставшие седыми, волосы. Но грустные глаза не спрячешь, как и то, что ей становилось всё хуже и хуже. Слегла. Женщины помогали нам по дому. Да и помогать то особо не было чего. Разве что обед приготовить. Живности, кроме пяти кур и петуха, не было. Коров отвели на ферму. Дома их не прокормить. А мама домой приносила с фермы каждый день трёхлитровый бидончик молока. Теперь Санька сам ходил на ферму и помогал женщинам как мог. А дедушка Семён привёз к маме из дальнего села знахарку, которая две недели жила у нас поила маму горькими, пахнущими на весь дом отварами, и читала молитвы. И таки выходила маму. Поднялась наша мамочка с постели. Вначале ходила по дому, потом по подворью, а потом и на работу пошла. Но, как прежде, целыми сутками работать уже не могла. Коров разрешили оставить на ферме. И мама теперь только их доила, оставляя ферме молоко вечерней дойки. А с остального молока делала творог, масло. Продавала молочную продукцию в городе или районе или обменивала её на одежду и обувь. Мы уже всю обувь поизносили, подошвы стёрлись, верх потрескался. И одежда на ладан дышала. Штопала её мама, штопала, да и штопка уже порвалась.

И вот однажды (о счастливый день!), мама привезла нам всем туфельки, каждому по размеру наших ног, а не на вырост. Ведь нам приходилось донашивать обувь. Мне – за Санькой, Нюсе– за мной, а Иванушке - после всех нас. Узнать изначальный цвет туфелек было невозможно, так же, как и завязать шнурки или застегнуть. Шнурки порваны, застёжки сломаны – подвязывали их верёвками. Задники так стоптаны, что натирали ноги. Приходилось под пятки в туфли подкладывать траву, чтобы задники не доставали до ран. Мучились мы с такой обувью до тех пор, пока их уже и верёвки не могли удержать на ногах.

Когда я увидел, какие туфли купила мама, я, от восторга, неожиданности, радости и плакал, и смеялся. И сердце вдруг так застучало, что я его биение слышал горлом, руками и в груди. Я не мог насмотреться на красивые туфельки – новые, чёрные, блестящие, пахнущие настоящей кожей. И ни одной царапинки. От избытка чувств, с туфельками выбежал на улицу, сел на ступеньки порога, прижал к груди своё сокровище и улыбался всему миру, от переполняемой меня радости.

Как же я берёг эти туфельки! Ходил очень осторожно, чтобы не споткнуться о камешек, не поцарапать их веточкой или жёсткой травой. В дождь снимал их, прятал под одежду, а сам босыми ногами шлёпал по лужам.

Но мои ноги быстро росли. За год вымахал так, что в росте перегнал Саньку. Мама сказала, что я - весь в папу, и лицом и статью. Вырос я из своих мягких, удобных, красивых туфелек. Они были в идеальном состоянии. Теперь наступила очередь радоваться Нюсе обновкой.

Позже, после войны, когда жизнь постепенно стала налаживаться и мама получала в бухгалтерии зарплату, а от государства пособие, она покупала нам новые одежду и обувь. Но никогда больше я не испытывал такого волнительного, невероятного счастья, как тогда, когда увидел свои новые туфельки.

Многое забылось из детства. Но эти туфельки навсегда остались в моей памяти и в сердце.
Носил и могу носить обувь самых престижных фирм.