Человек Достоевского.

Человек Достоевского.
Или почему невозможно полюбить ближнего как самого себя

Федора Михайловича я люблю и вроде бы знаю. Всегда думал, что человек у него - это клубок противоречий, который мечется между Богом и дьяволом. Но то, как его понимание человека раскрыла Татьяна Александровна Касаткина у нас на лектории, меня сначала поставило в тупик. Захотелось отмахнуться. Только там такие идеи зубодробительные, что отмахнуться не получается.

Готовлюсь к философскому кружку и захотелось вернуться к тому материалу.
…

Чтобы понять Достоевского, Татьяна Александровна предложила посмотреть на разные альтернативные модели человека.

Модель 1 (западная)
"Я – моя крепость". У тебя свои интересы, у меня свои. Мы договариваемся, судимся, защищаем личное пространство. Даже в любви нам уже нужны брачные контракты.

Главный вопрос, которым здесь мучаются: "как, любя себя больше всех, все-таки построить гармоничное общество?"

Здесь "другой" - это тот, с кем, к сожалению, приходится урегулировать конфликт интересов.

Модель 2 (толстовская)
Здесь наоборот: не "я - моя крепость", а "я - часть большого мы". Община, народ, мир. В этом много тепла. Но от "большого мы" может быть и душно. Потому что общее здесь всегда выше личного. Пока ты внутри - тебя держат. Если выпал - ты уже изгой, почти пустое место. И главный риск этой модели в том, что личность может не раскрыться, а раствориться.

Модель 3 (достоевская)
И вдруг Достоевский предлагает третий вариант, который хорошо так сбивает с толку: я не теряю себя в других, но и другие не мешают мне быть собой.

"Мы будем — лица, не переставая сливаться со всем". То есть человек не исчезает в единстве, а раскрывается в нем.

Почему невозможно возлюбить ближнего как самого себя?

Вроде бы устойчивая формула для христианского мира и вдруг - это невозможно. Про себя-то хорошо знаешь, что любить другого как самого себя - красивое труднодостижимое. Как только начинает этот другой или другая выкидывать не вписывающееся в мое представление гармоничного нахождения рядом – любовь куда-то исчезает. А Федор Михалыч здесь напоминает - так это не твоя вина, это результат повреждённости твоей природы. Оказывается, это у всех так – мы сначала отгораживаемся, а потом пытаемся любить из-за забора.

То есть полюбить ближнего как самого себя, если ты не святой, на земле почти невозможно. А способность эта приходит к человеку только в вечности, когда ничто земное его уже не отвлекает.

И человек у Достоевского — это не то, что мы есть по умолчанию, а то, чем должны стать.
Не биологический факт, а задача, труд и восхождение.

Человек на высшей ступени своего развития у Достоевского - это не максимально огражденное "я", а личность, достигшая такой полноты, что способна вся отдать себя.

Он говорит, что чем выше личность, тем меньше она занята самосохранением и тем больше способна к самоотдаче.

То есть если на Западе - защита себя, своих прав и своих границ. То у Достоевского - раскрытие себя через жертвенную связанность со всеми.

А смотрите, как он современно звучит из своего 19-го века! Что он тогда писал о падшем человеке?

"Право, мне все кажется, что у нас наступила какая-то эпоха всеобщего обособления. Все обособляются, уединяются... Самолюбия у нас много, а уважения к собственному мнению никто не имеет".

Падший человек у него не знает своего назначения, ищет не смысла, а признания. Хочет предъявить не истину, а самого себя.

Так что спасает человека? Где ключ и лекарство? Рецепт Федора Михайловича прост и беспощаден: "если все Христы".

Чувствуете, о чем он? Просто хорошим и приличным быть недостаточно. Если не целишься в Христа, то совсем беда.

То есть человек раскрывается у Достоевского только в христологической перспективе.
Не просто "будь добрым", не просто "уважай границы", не просто "живи в общине", а стань способным к самоотдаче, стань вторым, стань слугой, стань тем, кто расширяет жизнь другого.

Получается, что человек Достоевского – это не диагноз, а вызов.