Зоя Соболева: побег из дома в ад коммуналки

«Отец-предатель, брат-уголовник и ребенок, рожденный в полярную ночь: она сбежала из дома, чтобы построить СССР, а построила ад в коммуналке.»

1964 год. Конец августа.

Зоя Соболева стояла у окна в тесной прихожей их квартиры в бараке на окраине Лугового и смотрела, как ветер гоняет пожелтевшие листья по пустырю. Ей было двадцать, и внутри нее зрело ощущение, похожее на тугую пружину, готовую вот-вот распрямиться. Мать, Тамара Николаевна, гремела кастрюлями в крошечной кухоньке. Отец, Виктор Степанович, сидел за столом и читал газету «Труд», шевеля губами. Запах вареной картошки и старого толя, которым была обита крыша, казался Зое запахом тюрьмы.

Она не была неблагодарной дочерью. Она помнила, как в сорок пятом отец вернулся с войны — заросший, молчаливый, с глубоким шрамом через всю левую щеку, который делал его лицо чужим и пугающим. Вернулся не на радость, а на пепелище собственной души. Старший брат Зои, Илюша, умер от тифа в эвакуации, и родители, поседевшие от горя, всю свою нерастраченную любовь и удушающую тревогу обрушили на младшую дочь. Зоя была их единственным светом в окошке.

Но свет этот чах. Ей запрещали гулять на танцплощадке в городском парке. Ее провожали и встречали с работы в библиотеке, хотя идти было пятнадцать минут. Любой кавалер, осмелившийся подойти к ней на улице, натыкался на испепеляющий взгляд Виктора Степановича, который возникал словно из-под земли. В двадцать лет Зоя не умела танцевать вальс, не знала вкуса шампанского и ни разу не целовалась.

— Чай будешь? — мать заглянула в прихожую, вытирая руки о фартук.

— Не хочу я чаю, — глухо отозвалась Зоя. — Мам, пап… Я уезжаю.

Виктор Степанович медленно опустил газету. В комнате повисла звенящая тишина.

— Куда это ты собралась? — спросил он тихо, и от этого спокойного тона у Зои мурашки побежали по спине. Тихий голос отца был страшнее крика.

— На Север. В Приозерск. Там новый горно-обогатительный комбинат строят. Город возводят, дома, школы, больницы. Им маляры нужны, штукатуры. Я в училище на отлично окончила, у меня направление есть. Я уже заявление в райком комсомола написала. Его одобрили.

— Значит, без нашего ведома решилась? — Тамара Николаевна всплеснула руками. — А мы кто тебе? Чужие люди?

— Вы мне самые родные, — Зоя говорила медленно, подбирая слова, — но я задыхаюсь, поймите. Я чувствую себя бабочкой, которую в банку посадили и крылья прикололи булавкой. Я хочу увидеть мир, хочу быть полезной стране, хочу, чтобы меня не опекали как маленькую.

— Мир ей подавай! — горько усмехнулся отец. — Что ты знаешь о мире? Война — вот это мир. А ты тепличный цветок.

— Я не тепличный цветок! — вскинулась Зоя. — Я докажу вам. Вернее, самой себе докажу, что я сильная.

Спор длился до глубокой ночи. В ход шли слезы матери, упреки отца в черствости и неблагодарности, даже воспоминания о маленьком Илюше, который «всегда маму слушался». Но Зоя стояла на своем. Это был первый по-настоящему взрослый бой в ее жизни, и она его выиграла. Утром отец, не проронив ни слова, поставил на стол ее старый фибровый чемодан и буркнул:

— Я сам тебя на станцию отвезу.

Поезд «Луговое — Приозерск» тащился трое суток. За окном мелькали бескрайние поля, сменявшиеся угрюмой тайгой, темные ели, отражающиеся в черной воде безымянных озер, редкие полустанки с деревянными платформами. Зоя сидела на жесткой полке, пила обжигающий чай из граненого стакана в жестяном подстаканнике и думала о будущем.

Вместе с ней в купе ехали трое ребят, тоже по комсомольским путевкам. Ее соседка, смешливая девушка с веснушками по имени Лида Капустина, без умолку тараторила о том, как построит себе отдельную квартиру и заведет пять кошек. Напротив сидел парень в поношенной, но чистой рубашке, с гитарой без двух струн. Звали его Федор, он ехал работать взрывником на карьер и смотрел на Зою с откровенным интересом, от которого она смущенно отворачивалась к окну.

— А ты чего такая дикая? — спросила Лида, когда Федор вышел покурить в тамбур. — Парень видный, а ты нос воротишь и она сказала..