Я снял его с сосны осенью.

Я снял его с сосны осенью. Через год он встал между моей дочерью и гадюкой…

Я не собирался его спасать. Но он орал так, будто это был его последний шанс, а я, дурак, оказался рядом.

*****

Тот октябрьский вечер не располагал к подвигам. Темнело рано, асфальт у гаражей блестел от мороси, и я шёл домой с одной мыслью: поскорее снять куртку и не двигаться. Писк я услышал, когда уже прошёл мимо сосны. Остановился. Прислушался. Может, показалось.

Не показалось.

Где-то высоко, в темноте, орало что-то маленькое и очень несчастное. Я задрал голову. Ничего не видно, только силуэт сосны на сером небе и чёрные ветки. Писк повторился, уже отчаяннее.

Я постоял минуты три. Честно. Смотрел вверх и думал: само слезет. Они всегда сами слезают. Это же кот, не ребёнок. У него когти, инстинкты, всё при нём.

Писк не прекращался.

Я снял куртку, перекинул через ограждение, подошёл к стволу и потрогал кору. Шершавая, смолистая, холодная. Метров пять до первых нормальных веток, не меньше. Я ещё раз посмотрел наверх. Ещё раз вниз. Потом полез, тихо и очень содержательно объясняя себе и ближайшим гаражам, какой я болван.

Кора драла ладони. Смола липла к пальцам. На середине пути я понял, что не помню, когда последний раз лазил на деревья, и это было плохое время для таких открытий. Но писк стал громче, я двигался в правильном направлении.

Нашёл я его на развилке двух веток, намертво вцепившегося когтями в кору. Серо-бурый комок грязи с ушами. Маленький. Месяца три от силы, не больше. Глаза в полморды, и в этих глазах такой первобытный ужас, что я на секунду даже забыл матерщину.

Взял его в руки. Он немедленно вцепился когтями в плечо сквозь свитер.

Спускаться с котёнком на руках по сосне в темноте, когда ладони уже ободраны, а когти сидят в плече как крючки, это отдельный вид спорта, у которого нет названия. Я слез. Поставил ноги на землю, выдохнул и посмотрел на то, что держал в руках.

Котёнок смотрел на меня.

В его взгляде всё ещё был ужас, но уже чуть меньше. Он дрожал, несмотря на то что я его прижимал к груди.

Дома я отмыл его над раковиной. Под грязью оказался яркий рыжий окрас. Назвали Рыжим, не мудрствуя.

Жена появилась в дверях ванной, посмотрела на мокрый рыжий комок у меня в руках и на мои ободранные ладони, помолчала секунду.

– В квартире он жить не будет, – сказала она.

Я не стал спорить. Покормил котёнка остатками куриного бульона, завернул в старое полотенце и устроил на ночь в коробке из-под обуви. А в пятницу вечером, когда мы ехали на дачу, коробка стояла на заднем сиденье, и из неё раздавалось негромкое, но очень целеустремлённое «мяу».

*****

Дача не пустовала. Там жил мой дед, Николай Степанович, семьдесят лет, бодрый, упрямый и совершенно не желающий перебираться в город. Мы предлагали. Он только рукой махал. Говорил, что в городе воздух не тот и соседи не те, и вообще у него огород. С дедом котёнок был не один, и это решало всё.

– Живи, – сказал я Рыжему, когда выпустил его на участке. – Ссыльный.

Дед посмотрел на котёнка, потом на меня.

– Ты хоть корм нормальный привези в следующий раз, – сказал он. – А то я его своей едой кормить не намерен.

*****

Рыжий обжился быстро.

Не то чтобы он был благодарным котом. Нет. Скорее он с самого начала дал понять, что никому ничего не должен, что сосна была досадным недоразумением и что мою помощь он принял только из практических соображений. На руки не шёл. Из рук ел, но с таким видом, будто делал одолжение. Ночевал на крыльце или в сарае, где нашёл себе какой-то ящик и обустроил его по своему вкусу.

К деду относился ровно. Не ласкался, но и не избегал. Приходил к обеду, ел, уходил. Дед его не тормошил, не сюсюкал, и они, судя по всему, друг друга прекрасно понимали.

Мы приезжали по выходным, иногда реже. Каждый раз привозили деду продукты и Рыжему корм. Котёнок рос. За зиму вытянулся, налился, стал настоящим котом. Рыжий с белой грудкой. Соседи его уважали. Мыши в сарае исчезли за один сезон.

Весной я заметил одну его странность....