На супружеский шёпот в лесу не оглядываются, а бегут

Мой муж звал меня из трясины таким ласковым голосом, каким не звал даже в первую брачную ночь, и я бы пошла, если бы бабка не учила: «На супружеский шёпот в лесу не оглядываются, а бегут, зажав подол»...

После нашей свадьбы с Григорием мы поселились не в самой Ольховке, а на отшибе, где дорога упирается в старую гать. Домик достался нам от дальней родни мужа — покосившийся, с резными наличниками, которые помнили еще царские времена, но с крепким подполом и русской печью, дышавшей жаром даже в самые лютые холода. Григорий сутками пропадал на сплаве в Зареченском леспромхозе, возвращался пропахший смолой и сырой древесиной, а я вела нехитрое хозяйство: обихаживала пяток несушек, ходила за упрямой козой Малькой и подрабатывала переписью колхозных ведомостей в конторе у Степана Ильича. Жили мы хоть и небогато, но сытно и спокойно. Тишина по вечерам стояла такая густая, что слышно было, как паутинка рвется в углу горницы.

В начале сентября зарядили дожди, размыли проселки, и Григория отправили на дальний кордон — готовить делянку к зимней вырубке. Обещал вернуться не раньше чем через неделю. Я тоскливо смотрела на серую морось за окном, пока в одно утро не выглянуло такое чистое, пронзительное солнце, какое бывает только на излете лета, когда небо становится высоким и звонким. Грибы в тот год не уродились, зато старая Пелагея Никодимовна, жившая через три дома, обмолвилась, что на Горелых Мхах, за Бобровой протокой, пошел клюквенный наст. Ягода крупная, тронутая первым холодком — самое время для настоек и морсов.

Путь до Горелых Мхов был неблизкий. Сначала полем, мимо брошенной риги, потом через редкий осинник, а там и начиналось царство болота — мягкого, коварного, застеленного изумрудным мхом, в котором нога тонула по щиколотку, как в пуховой перине. Я нарочно выбрала день будний, чтобы не встретить там шатающихся грибников из райцентра. Взяв плетеный короб, застеленный холстиной, я вышла затемно, чтобы к полудню управиться и успеть домой засветло.

Лес встретил меня той особенной, влажной тишиной, когда даже дятел не стучит, а только тяжелые капли изредка срываются с еловых лап. Я углубилась в заросли, приметив старую мою вешку — замшелую корягу, похожую на голову лося. Сбор пошел весело, ягода была одна к одной, темно-рубиновая, упругая. Я так увлеклась, перебирая пальцами прохладные бусины среди моховых подушек, что потеряла счет времени и не заметила, как солнце поднялось в зенит и начало скатываться к верхушкам самых высоких сосен.

Именно в этот момент, когда я распрямила затекшую спину, случилось то, отчего все внутри меня сначала замерло, а потом обдало ледяным холодом.
— Таисья!
Я вздрогнула всем телом. Муж звал меня только так — по-домашнему, полным именем, мягко растягивая последний слог. В городе меня называли Тая, Тасенька, но для Григория я всегда была только «Таисья». Голос был его, ни с чем не спутать — немного хрипловатый, с натруженными связками после ветра на лесосплаве.
— Гриша? — я подалась вперед, но тут же осеклась, прижав ладонь ко рту.

Григорий был за семьдесят верст отсюда. Туда не было прямой дороги, только в объезд через Зареченск. Даже если бы он выехал на рассвете на попутной полуторке, пешком от тракта до Горелых Мхов идти еще часа четыре. Никак он не мог оказаться здесь, да еще и со стороны самой топи, куда и зверь-то не ходит — только змеи да болотные луни.
— Таисья, ты где потерялась? — голос прозвучал снова, и на этот раз он был наполнен какой-то невыносимой, удушливой нежностью и заботой, от которой у меня защипало в глазах...
А что было потом?