27.07.2026 09:05
Николай толкнул белую дверь больничной палаты и сразу учуял этот особый запах — молоко, стерильность, новая жизнь.
Николай толкнул белую дверь больничной палаты и сразу учуял этот особый запах — молоко, стерильность, новая жизнь. Ася сидела на кровати у окна, которое смотрело в январское небо, и кормила. Волосы собраны наспех, халатик больничный, линялый — а всё равно красивая. Всегда была красивая, его Ася. Даже вот так, после родов, усталая, с синяками под глазами.
Он потоптался у порога. Не знал, как войти — всегда терялся в больницах, среди этой белизны и тишины, которая давит.
— Ну чего встал, — она улыбнулась, не поднимая глаз. — Заходи уже.
— Как вы тут?
— Живём.
Он подошёл, наклонился над женой, заглянул — малышка сосала жадно, с усердием, с каким-то деловым сопением.
— Во даёт, — Николай расплылся. — Хватает как! Это хорошо, это правильно. Значит, практичная будет. В нашу породу.
— В какую ещё породу, — Ася фыркнула.
— В рабочую. У нас в семье фифы не водятся и не приживаются. Отец всегда говорил — кто жизнь всерьёз берёт, тот и за стол садится первым.
Он работал на оборонном заводе — как отец до него, как дядька Семён, как брат Витька. Рабочая косточка, рабочая кровь, рабочие руки с въевшейся под ногти железной пылью, которую не отмыть никаким мылом. Гордился этим. По-настоящему гордился, без позы.
— Тихо ты, — шикнула вдруг Ася и кивнула куда-то в сторону. — Дочку разбудишь.
Николай обернулся.
У стены стояла кроватка-кювет — такая больничная, на колёсиках, похожая на лоток. В кювете лежал младенец. Крепкий, курносый, со сжатыми у подбородка кулачками и таким серьёзным, сосредоточенным выражением спящего лица, словно он и во сне обдумывал какое-то важное дело.
Николай постоял над ним. Умилился. Потом обернулся к жене.
— Ась… а тогда кого ты кормишь?
Пауза.
Продолжение
Он потоптался у порога. Не знал, как войти — всегда терялся в больницах, среди этой белизны и тишины, которая давит.
— Ну чего встал, — она улыбнулась, не поднимая глаз. — Заходи уже.
— Как вы тут?
— Живём.
Он подошёл, наклонился над женой, заглянул — малышка сосала жадно, с усердием, с каким-то деловым сопением.
— Во даёт, — Николай расплылся. — Хватает как! Это хорошо, это правильно. Значит, практичная будет. В нашу породу.
— В какую ещё породу, — Ася фыркнула.
— В рабочую. У нас в семье фифы не водятся и не приживаются. Отец всегда говорил — кто жизнь всерьёз берёт, тот и за стол садится первым.
Он работал на оборонном заводе — как отец до него, как дядька Семён, как брат Витька. Рабочая косточка, рабочая кровь, рабочие руки с въевшейся под ногти железной пылью, которую не отмыть никаким мылом. Гордился этим. По-настоящему гордился, без позы.
— Тихо ты, — шикнула вдруг Ася и кивнула куда-то в сторону. — Дочку разбудишь.
Николай обернулся.
У стены стояла кроватка-кювет — такая больничная, на колёсиках, похожая на лоток. В кювете лежал младенец. Крепкий, курносый, со сжатыми у подбородка кулачками и таким серьёзным, сосредоточенным выражением спящего лица, словно он и во сне обдумывал какое-то важное дело.
Николай постоял над ним. Умилился. Потом обернулся к жене.
— Ась… а тогда кого ты кормишь?
Пауза.
Продолжение