Мужчина бросил ключи от дома беглой зечке и уехал на вахту в Сибирь.

Мужчина бросил ключи от дома беглой зечке и уехал на вахту в Сибирь. А когда вернулся обомлел...

Игорь терпеть не мог запах йода. Этот запах преследовал его уже вторые сутки — с того самого момента, когда поезд, лязгнув сцепкой, остановился у низкого вокзала, а он ступил на шершавый, разъеденный солью перрон. Йодом пахло от сырой гальки, от тёмных водорослей, гниющих полосой вдоль причала, от ветра, дующего со стороны штормящего моря. Свинцовые валы с глухим, утробным рокотом бились о бетонные тетроподы, рассыпаясь в белую пыль. Из-за шторма отправление парома откладывалось часов на десять.

Впереди было бесцельное шатание по чужому, продуваемому всеми сквозняками городку, где единственным развлечением служил припортовый ларёк с пивом и вяленой корюшкой. Мысль о вынужденном безделье раздражала сильнее, чем запах. Игорь не умел ждать. Оживание казалось ему сродни остановке сердца — моментом, когда тишина внутри становится слишком гулкой, и в ней начинают звучать голоса прошлого. Он снял коморку в деревянном бараке, гордо именуемом «домом моряка», чтобы переждать ночь, но глаз так и не сомкнул. Под утро, махнув рукой на попытку уснуть, оделся и вышел на берег.

Сизый рассвет крался над сопками, облизывая мокрые крыши посёлка. В такую погоду хороший хозяин собаку во двор не выгонит. Но Игорю было плевать. Он шёл, вдыхая ледяной воздух, чувствуя, как соль оседает на губах, и пытался ни о чём не думать. Думать было больно. Год назад, в такой же промозглый день, он хоронил жену, а три месяца спустя, залив горе литрами палёной водки, угробил единственное, что у него осталось, — здоровье и доброе имя. Деревенский дом на отшибе стал его добровольной тюрьмой. И вот теперь — Сибирь, вахта. Бесконечная цепочка «два через месяц» — способ заглушить боль в душе работой на износ.

Тропинка, петлявшая меж огромных, чёрных от сырости валунов, вывела его к заброшенному причалу. Старые сваи торчали из воды, словно гнилые зубы. На единственной уцелевшей скамейке, спиной к посёлку и лицом к беснующейся стихии, сидел человек. Вернее, то, что Игорь поначалу принял за груду тряпья. Он подошёл ближе, движимый скорее инерцией, чем любопытством.

Женщина. На вид лет сорок, но возраст угадывался с трудом — стёртый усталостью и глубокими тенями, залёгшими под глазами. На ней было серое бесформенное пальто, явно с чужого плеча. Мокрые спутанные волосы с проседью выбивались из-под вязаной шапки. Она сидела, сгорбившись, обхватив себя руками, и даже не обернулась на звук его шагов, хотя гравий хрустел под подошвами ботинок отчётливо. Игорь остановился в паре метров, хотел пройти мимо — какое ему дело до бродяжки на причале? — но что-то в её позе, в этой абсолютной застывшей обречённости, заставило его замедлить шаг. Она напоминала птицу со сломанным крылом, которая упала на камни и просто ждёт, когда море смоет её в пучину.

— Эй! — голос спросонья прозвучал хрипло. — Ты живая?…