Я заехала к дочери без звонка.

Я заехала к дочери без звонка.
Зять не пускал, врал про ремонт.
Но вдруг я услышала крик — и выбила дверь.
Дочь стояла по колено в цементе, а зять смеялся:
— «Создаёт уют своими руками».
Дочь кричала:
— «Мама, спаси! Я не чувствую ног!»
Я заглянула за её спину и зажала рот, чтобы не закричать.
В нише стены сидел…

Галина Петровна проснулась в то утро с тяжёлым, давящим чувством в груди. За окном её маленькой квартиры в райцентре серело ноябрьское небо, голые ветки тополя царапали стекло, будто предупреждали. В свои шестьдесят семь она привыкла доверять интуиции. Когда умирал муж, она почувствовала это заранее. Когда дочь ждала ребёнка — знала раньше теста. И сейчас внутри звучал настойчивый приказ: ехать. Сегодня.
Она достала из шкафа жестяную коробку из-под печенья. Восемь тысяч рублей — три месяца экономии с пенсии. Копила на зимние сапоги, но сапоги подождут. Пересчитала купюры, спрятала в кошелёк, во внутренний карман куртки. Из холодильника вынула вчерашний пирог с капустой, завернула в полотенце. Настя любила её пироги. Раньше. Теперь Галина уже не знала, что любит её дочь — они почти не разговаривали.
Последний разговор месяц назад она помнила дословно. Настя ответила после долгих гудков, голос глухой, будто из-под одеяла. «Всё хорошо. Кирюша здоров. Мне некогда, Виталик зовёт». И тишина. Потом — двенадцать безответных звонков. Галина записывала их в блокнот: первое ноября — не взяла; второе — телефон выключен; третье — гудки. Ни одного перезвона.

Она убеждала себя: молодые заняты, работа, ребёнок, бесконечный ремонт. Виталий объяснял, что всё делает сам — так дешевле. Галина кивала, радовалась хозяйственному зятю. Но теперь, стоя в прихожей с сумкой, вспоминала другое: как Настя перестала звонить первой; как похудела на фотографиях; как муж всегда был рядом во время их разговоров, отвечал за неё. Как дочь уволилась через полгода после свадьбы, переписала на мужа долю в квартире, перестала приезжать одна, а потом — вовсе.
Семь лет назад Галина пыталась отговорить её от брака. Не потому что Виталий казался плохим — наоборот, идеальный жених. Но в его взгляде было что-то цепкое, в том, как он держал Настю — слишком крепко, как говорил вместо неё. Дочь тогда обиделась, и Галина отступила, боясь потерять её совсем. Потеряла всё равно — медленно, по кусочкам.

Автобус шёл сорок километров по разбитой дороге. Серые поля, мёртвые деревни. Галина смотрела в окно и пыталась убедить себя, что тревога напрасна. Но сердце билось неровно.

От вокзала она взяла такси. Перед домом попросила водителя подождать двадцать минут. Если не выйдет — вызвать полицию. Сама не знала, зачем это сказала, но так было спокойнее.

Подъезд — тёмный, сырой. Лифт не работал. На четвёртый этаж она поднималась с остановками. Новая железная дверь, три замка. На звонок — шаги. Виталий открыл на цепочку. Улыбка — вежливая, пустая. Сказал, что не вовремя: кладут плитку, бардак, Настя занята. Пусть позвонит завтра.

И вдруг из глубины квартиры донёсся звук. Сначала глухой, будто телевизор. Потом отчётливее. Стон. Сдавленный крик.
Галина узнала голос дочери.
Всё внутри оборвалось. Она увидела перед собой не обходительного зятя, а хищника за дверью. Улыбка Виталия исчезла, лицо стало жёстким. «Это не ваше дело», — сказал он и начал закрывать дверь.
Щёлкнули замки. И тогда — громче, сквозь железо:

— Мама… помоги.

Галина отступила на шаг и ударила плечом в дверь. Боль прошила руку, но она ударила снова. На третий раз цепочка вылетела. Дверь распахнулась.

Запах сырости и цемента. Мешки со смесью вдоль коридора. Виталий пытался преградить путь, но она оттолкнула его и пошла на голос. Шаги хрустели по засохшей крошке. Она вошла в бывшую гостиную — и замерла на пороге.

То, что она увидела, окончательно подтвердило: