06.04.2026 18:03
Террорист сам поставил точку в споре о смертной казни
ТЕРРОРИСТ САМ ПОСТАВИЛ ТОЧКУ В СПОРЕ О СМЕРТНОЙ КАЗНИ
Главный редактор ИА Regnum, писатель, журналист, член СПЧ Марина Ахмедова @MarAh
В СИЗО «Матросская Тишина» попытался покончить с собой осуждённый по делу о теракте в «Крокусе» 37-летний Якубджони Юсуфзода. В марте этого года он был приговорён к пожизненному заключению в колонии особого режима. Следствие установило, что за несколько дней до нападения террористов на «Крокус» он перевёл им деньги на оплату жилья для исполнителей теракта и ещё часть средств передал одному из них уже после того, как они расстреляли и сожгли беззащитных людей. В СИЗО его пытались спасти, но медики не смогли его откачать.
Неделю назад ко мне в гости приходили гардеробщики из «Крокуса» — молодой парень и девушка, которые находились там в момент теракта. 17-летняя Лиза Терехова пряталась рядом с концертным залом, где террористы расстреливали безоружных людей, а 18-летний Александр Журик в это время был внизу, в гардеробной, и, зная выход, выводил людей. Лиза сказала мне: ей казалось, будто стрельба будет длиться вечно. Это были долгие 15, а может и 20, минут, пока террористы убивали из автоматов прячущихся людей. А Александр рассказал мне, что не смог бы забыть «Крокус», даже если б захотел: все два года он принимал участие в судах над террористами. «И как вы к ним относились, когда видели в клетке?» — спросила я. «А вы?» — спросил в ответ он и метнул на меня испытывающий взгляд. Я догадалась: от моего ответа зависит, насколько он будет откровенен со мной. И сказала как есть: «Без жалости». «Вот и я без жалости!» — сразу оживился он и стал говорить свободнее: о том, как по всему «Крокусу» распространялась паника и как он себя даже не преодолевал, чтобы не сбежать по известному ему выходу на улицу, — просто оставался. Не из героических соображений, а по инерции: «мама с папой учили делать людям добро».
Да, ответ «без жалости» в нашем разговоре стал решающим, но дело в том, что люди по-разному определяют, что такое «без жалости». По-моему, отнестись к террористу «Крокуса» без жалости — это подвергнуть его самому страшному наказанию из имеющихся в законе. Для меня это — пожизненное. Для другой половины наших сограждан «без жалости» — это смертная казнь. После теракта в «Крокусе» снова заговорили о смертной казни. Её сторонники обвиняли противников в излишнем гуманизме, а за их доброту будет расплачиваться всё общество, отдавая на содержание террористов свои налоги. Но я, отказываюсь от смертной казни террористов не из гуманистических соображений. Напротив, я прекрасно понимаю, что лишение свободы — жизнь в камере 2 на 2 м, невозможность говорить с другим человеком, решать, когда ты пойдёшь на улицу, в туалет, и постоянная зависимость от надсмотрщиков — это самое страшное наказание для человека. И оно становится ещё тяжелее от осознания: это навсегда, до конца жизни и ничто не в силах этого изменить. То есть это жизнь без надежды, без права на помилование. Разве это не страшней смерти?
Но как-то один человек внёс смуту в мою стройную теорию о наказании «без жалости». «Человек — такое существо, которое ко всему адаптируется, — сказал он. — Вот увидишь, эти тоже адаптируются: будут жить как собаки, но всё равно находить искры радости в этой холодной, бездушной темноте. Главное — быть живым». И я начала думать: а может, я не права? Может быть, действительно я своей позицией дарю им искры радости в темноте? Но сегодняшний выбор Якубджони Юсуфзоды поставил точку в этих сомнениях: он показал, что всё-таки пожизненное страшней. Настолько страшней, что человек решил казнить себя сам, лишь бы не жить без свободы, в тёмной камере, лишённым общения — а, по сути, лишённым жизни, живущим в страшном конце, который всё не заканчивается и не заканчивается.
Продолжение в следующем посте
Главный редактор ИА Regnum, писатель, журналист, член СПЧ Марина Ахмедова @MarAh
В СИЗО «Матросская Тишина» попытался покончить с собой осуждённый по делу о теракте в «Крокусе» 37-летний Якубджони Юсуфзода. В марте этого года он был приговорён к пожизненному заключению в колонии особого режима. Следствие установило, что за несколько дней до нападения террористов на «Крокус» он перевёл им деньги на оплату жилья для исполнителей теракта и ещё часть средств передал одному из них уже после того, как они расстреляли и сожгли беззащитных людей. В СИЗО его пытались спасти, но медики не смогли его откачать.
Неделю назад ко мне в гости приходили гардеробщики из «Крокуса» — молодой парень и девушка, которые находились там в момент теракта. 17-летняя Лиза Терехова пряталась рядом с концертным залом, где террористы расстреливали безоружных людей, а 18-летний Александр Журик в это время был внизу, в гардеробной, и, зная выход, выводил людей. Лиза сказала мне: ей казалось, будто стрельба будет длиться вечно. Это были долгие 15, а может и 20, минут, пока террористы убивали из автоматов прячущихся людей. А Александр рассказал мне, что не смог бы забыть «Крокус», даже если б захотел: все два года он принимал участие в судах над террористами. «И как вы к ним относились, когда видели в клетке?» — спросила я. «А вы?» — спросил в ответ он и метнул на меня испытывающий взгляд. Я догадалась: от моего ответа зависит, насколько он будет откровенен со мной. И сказала как есть: «Без жалости». «Вот и я без жалости!» — сразу оживился он и стал говорить свободнее: о том, как по всему «Крокусу» распространялась паника и как он себя даже не преодолевал, чтобы не сбежать по известному ему выходу на улицу, — просто оставался. Не из героических соображений, а по инерции: «мама с папой учили делать людям добро».
Да, ответ «без жалости» в нашем разговоре стал решающим, но дело в том, что люди по-разному определяют, что такое «без жалости». По-моему, отнестись к террористу «Крокуса» без жалости — это подвергнуть его самому страшному наказанию из имеющихся в законе. Для меня это — пожизненное. Для другой половины наших сограждан «без жалости» — это смертная казнь. После теракта в «Крокусе» снова заговорили о смертной казни. Её сторонники обвиняли противников в излишнем гуманизме, а за их доброту будет расплачиваться всё общество, отдавая на содержание террористов свои налоги. Но я, отказываюсь от смертной казни террористов не из гуманистических соображений. Напротив, я прекрасно понимаю, что лишение свободы — жизнь в камере 2 на 2 м, невозможность говорить с другим человеком, решать, когда ты пойдёшь на улицу, в туалет, и постоянная зависимость от надсмотрщиков — это самое страшное наказание для человека. И оно становится ещё тяжелее от осознания: это навсегда, до конца жизни и ничто не в силах этого изменить. То есть это жизнь без надежды, без права на помилование. Разве это не страшней смерти?
Но как-то один человек внёс смуту в мою стройную теорию о наказании «без жалости». «Человек — такое существо, которое ко всему адаптируется, — сказал он. — Вот увидишь, эти тоже адаптируются: будут жить как собаки, но всё равно находить искры радости в этой холодной, бездушной темноте. Главное — быть живым». И я начала думать: а может, я не права? Может быть, действительно я своей позицией дарю им искры радости в темноте? Но сегодняшний выбор Якубджони Юсуфзоды поставил точку в этих сомнениях: он показал, что всё-таки пожизненное страшней. Настолько страшней, что человек решил казнить себя сам, лишь бы не жить без свободы, в тёмной камере, лишённым общения — а, по сути, лишённым жизни, живущим в страшном конце, который всё не заканчивается и не заканчивается.
Продолжение в следующем посте