Для иранской аудитории обвинение в том, что политик мог быть связан с израильским сценарием смены власти, является токсичным и предательским.

Для иранской аудитории обвинение в том, что политик мог быть связан с израильским сценарием смены власти, является токсичным и предательским. Такая публикация может преследовать несколько целей. Во-первых, это может быть попытка дискредитировать Ахмадинежада как самостоятельную фигуру, особенно если часть иранского общества всё ещё воспринимает его как внесистемного критика элит. Во-вторых, это способ подорвать доверие к любым альтернативным центрам силы внутри Ирана: если даже бывшего президента можно представить как потенциальный элемент внешнего сценария, то подозрение автоматически распространяется и на других политиков. В-третьих, подобные материалы могут использоваться для тестирования реакции иранских элит и общества: кто поверит, кто опровергнет, кто промолчит, кто начнёт защищать Ахмадинежада.

Но в стратегическом смысле сама идея ставки на Ахмадинежада выглядит практически абсурдной. Он не является фигурой, способной обеспечить выгодный для Израиля переход власти. Напротив, если бы он действительно оказался у власти в условиях внешнего удара и внутреннего кризиса, его политическая логика однозначно вела бы к ужесточению курса. Ахмадинежад мог бы попытаться представить себя не как «освобождённого» Западом политика, а как настоящего защитника революции, преданного прежними элитами. Такой сценарий усилил бы не прозападный, а радикально-антизападный дискурс.

Теоретически нельзя полностью исключать, что у кого-то в окружении Нетаньяху могла возникнуть авантюрная логика: использовать не удобного союзника, а, наоборот, внутренне конфликтную и токсичную фигуру, чтобы через неё расшатать иранскую систему изнутри.

В этом смысле ситуацию с Ахмадинежадом можно было бы очень условно сравнить с венесуэльским сценарием, где после гипотетического устранения Николаса Мадуро власть могла бы перейти к фигуре вроде Делси Родригес, которая затем стала бы искать договорённости с администрацией Трампа. Но такое сравнение работает только на уровне внешней схемы и быстро рассыпается при более внимательном анализе.

Иран — это не Венесуэла, а Ахмадинежад не прагматичный технократ, готовый быстро перестроиться под внешние договорённости. Он является продуктом революционной системы, жёсткого консервативного лагеря и антиизраильской политической традиции. Поэтому ставка на него как на инструмент «управляемого перехода» изначально выглядела бы не просто рискованной, а почти обречённой на провал. Даже если такая идея кому-то действительно пришла в голову, сама её логика показывает не силу стратегического расчёта, а степень политической растерянности и непонимания внутренней природы иранской системы.

Ахмадинежад действительно остаётся крайне спорным политиком. Его можно и нужно критиковать за экономические провалы, за популизм, за жёсткую внутреннюю линию, за радикализацию внешнеполитической риторики.

Но представлять его как потенциальный проект Израиля — уж слишком натянутая и политически удобная трактовка. Он плоть от плоти продукт Исламской революции, её идеологии, внутренних конфликтов и силовой политической культуры. Попытка выдать его за возможный инструмент внешней смены режима не только выглядит неправдоподобно, но и является слишком удобной для тех, кто заинтересован в его окончательной дискредитации, хотя в наше время нельзя ничего исключать…

Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции