21.05.2026 09:35
ПРОВОКАЦИЯ ИЛИ ФАКТ: АХМАДИНЕЖАД — АГЕНТ ИЗРАИЛЯ?
ПРОВОКАЦИЯ ИЛИ ФАКТ: АХМАДИНЕЖАД — АГЕНТ ИЗРАИЛЯ?
Фархад Ибрагимов, востоковед, политолог, специалист по Ирану и Ближнему Востоку, эксперт Финансового университета при правительстве Российской Федерации @farhadibragim
The New York Times утверждает, что в первые дни конфликта с Ираном США и Израиль якобы рассматривали сценарий, связанный с возвращением в большую политику бывшего президента исламской республики Махмуда Ахмадинежада. Согласно изложенной газетой версии, речь шла не просто о политическом контакте с опальным экс-президентом, а о гораздо более радикальной схеме: израильский удар должен был быть нанесён по зданию в Тегеране, где Ахмадинежад, как утверждается, находился под домашним арестом.
По версии NYT, расчёт строился на том, что уничтожение охраны, связанной с КСИР, позволит освободить Ахмадинежада, а одновременные удары по ключевым представителям высшего иранского руководства, включая аятоллу Али Хаменеи, создадут политический вакуум. В этом вакууме, как предполагалось, Ахмадинежад мог бы стать фигурой переходного периода — своеобразным инструментом управляемой смены власти.
Однако уже сама логика такого сценария вызывает серьёзные вопросы. Если верить источникам газеты, план быстро пошёл наперекосяк: Ахмадинежад получил ранения в результате удара, после чего якобы разочаровался в идее внешнего «освобождения» и исчез из публичного пространства. В материале акцент делается на дерзости замысла, однако именно эта «дерзость» и делает всю конструкцию крайне сомнительной. Ставка на Ахмадинежада как на потенциально удобную для США и Израиля фигуру выглядит не просто рискованной, а политически парадоксальной.
Махмуд Ахмадинежад — одна из самых противоречивых фигур в новейшей истории Ирана. Он пришёл к власти в 2005 году как представитель радикально-консервативного, популистского крыла, апеллировавшего к социальной справедливости, борьбе с коррупцией и недоверию к старым элитам. До президентства он занимал пост мэра Тегерана, а в политическом смысле воспринимался как человек из среды революционных консерваторов, близкий по духу к наиболее жёсткой части системы.
Именно при Ахмадинежаде внешнеполитическая риторика Ирана приобрела наиболее жёсткие и провокационные формы. Антиизраильская линия, которая и до него была важной частью идеологии исламской республики, при нём стала особенно демонстративной и агрессивной. Его заявления об Израиле, отрицание холокоста, регулярные антиизраильские выступления и попытки представить иранскую внешнюю политику как авангард глобального сопротивления Западу сделали его для Израиля не просто неудобным политиком, а символом наиболее радикального этапа иранской риторики.
Поэтому утверждение, что Израиль мог бы рассматривать Ахмадинежада как приемлемую фигуру для смены власти в Иране, выглядит крайне неубедительно. Ахмадинежад никогда не был умеренным прагматиком, с которым можно было бы достичь компромисса. Он не был и прозападным оппозиционером. Его конфликт с частью иранского истеблишмента не означал разрыва с революционной идеологией как таковой. Скорее речь шла о борьбе внутри самой системы, между разными группами, претендующими на право говорить от имени революции.
Его возможное возвращение к власти означало бы не либерализацию Ирана, а, вероятнее всего, новую волну жёсткого революционного популизма, ещё более националистического и идеологически заряженного.
Именно поэтому публикация NYT выглядит не столько как описание реалистичного плана, сколько как информационный вброс с очевидным политическим подтекстом.
Продолжение в следующем посте
Фархад Ибрагимов, востоковед, политолог, специалист по Ирану и Ближнему Востоку, эксперт Финансового университета при правительстве Российской Федерации @farhadibragim
The New York Times утверждает, что в первые дни конфликта с Ираном США и Израиль якобы рассматривали сценарий, связанный с возвращением в большую политику бывшего президента исламской республики Махмуда Ахмадинежада. Согласно изложенной газетой версии, речь шла не просто о политическом контакте с опальным экс-президентом, а о гораздо более радикальной схеме: израильский удар должен был быть нанесён по зданию в Тегеране, где Ахмадинежад, как утверждается, находился под домашним арестом.
По версии NYT, расчёт строился на том, что уничтожение охраны, связанной с КСИР, позволит освободить Ахмадинежада, а одновременные удары по ключевым представителям высшего иранского руководства, включая аятоллу Али Хаменеи, создадут политический вакуум. В этом вакууме, как предполагалось, Ахмадинежад мог бы стать фигурой переходного периода — своеобразным инструментом управляемой смены власти.
Однако уже сама логика такого сценария вызывает серьёзные вопросы. Если верить источникам газеты, план быстро пошёл наперекосяк: Ахмадинежад получил ранения в результате удара, после чего якобы разочаровался в идее внешнего «освобождения» и исчез из публичного пространства. В материале акцент делается на дерзости замысла, однако именно эта «дерзость» и делает всю конструкцию крайне сомнительной. Ставка на Ахмадинежада как на потенциально удобную для США и Израиля фигуру выглядит не просто рискованной, а политически парадоксальной.
Махмуд Ахмадинежад — одна из самых противоречивых фигур в новейшей истории Ирана. Он пришёл к власти в 2005 году как представитель радикально-консервативного, популистского крыла, апеллировавшего к социальной справедливости, борьбе с коррупцией и недоверию к старым элитам. До президентства он занимал пост мэра Тегерана, а в политическом смысле воспринимался как человек из среды революционных консерваторов, близкий по духу к наиболее жёсткой части системы.
Именно при Ахмадинежаде внешнеполитическая риторика Ирана приобрела наиболее жёсткие и провокационные формы. Антиизраильская линия, которая и до него была важной частью идеологии исламской республики, при нём стала особенно демонстративной и агрессивной. Его заявления об Израиле, отрицание холокоста, регулярные антиизраильские выступления и попытки представить иранскую внешнюю политику как авангард глобального сопротивления Западу сделали его для Израиля не просто неудобным политиком, а символом наиболее радикального этапа иранской риторики.
Поэтому утверждение, что Израиль мог бы рассматривать Ахмадинежада как приемлемую фигуру для смены власти в Иране, выглядит крайне неубедительно. Ахмадинежад никогда не был умеренным прагматиком, с которым можно было бы достичь компромисса. Он не был и прозападным оппозиционером. Его конфликт с частью иранского истеблишмента не означал разрыва с революционной идеологией как таковой. Скорее речь шла о борьбе внутри самой системы, между разными группами, претендующими на право говорить от имени революции.
Его возможное возвращение к власти означало бы не либерализацию Ирана, а, вероятнее всего, новую волну жёсткого революционного популизма, ещё более националистического и идеологически заряженного.
Именно поэтому публикация NYT выглядит не столько как описание реалистичного плана, сколько как информационный вброс с очевидным политическим подтекстом.
Продолжение в следующем посте