Сентябрь у нас в Заречье - месяц рабочий.

Сентябрь у нас в Заречье - месяц рабочий. Огороды, картошка, заготовки. Небо ещё светлое, синее, но холод уже есть - утренний, с инеем на траве, с паром изо рта. Земля под ногами твёрдая по утрам - к обеду отходит, раскисает, а к вечеру снова прихватывает. И так каждый день.

Иду я как-то поутру в медпункт. Мимо огорода Катерины Егоровны.

И вижу.

Катерина тащит мешок. Большой, пузатый - картошки наверное пуд, не меньше. Тащит одна. Согнулась, идёт медленно, верёвка в ладони врезалась - я и со своей дорожки вижу. Синяя косынка съехала на ухо - она её не поправляет. Некогда.

Я встала. Смотрю.

Катерине Васильевне шестьдесят лет. Вдова - пятнадцать лет уже. Сын Митька в городе. Приедет ли, нет - это ещё бабушка надвое сказала. Держит кур, трёх коз, огород - сотки четыре. Всё сама. Всегда.

- Катерина! - кричу. - Помочь?

Она голову повернула. Посмотрела. Голос у неё низкий, спокойный, будто из бочки:

- Не надо. Сама.

И дальше пошла. Мешок за собой волочит, земля тёмно-рыжая, картофельная ботва под ногами. А она идёт. Прямо. Твёрдо. Не торопится.

Я постояла немного. И пошла по своим делам.

Но весь тот день думала о ней.

Катерину я знаю с тех пор, как в Заречье приехала - а это уже лет сорок, поди. Она тогда молодой была, крепкой. Муж у неё - Егор - работал на ферме, потом на тракторе. Тихий был мужик. Работящий. Лишнего не говорил, лишнего не пил. Таких у нас немного.

Умер рано. Сердце. Пятидесяти не было.

Я помню, как Катерина пришла ко мне тогда - на следующий день после похорон. Не плакала. Сидела на кушетке, руки на коленях, смотрела в одну точку. Лицо серое, как октябрьское небо. Платок чёрный съехал на лоб - а она и не замечала.

- Валентина Семёновна, - говорит. - Выпишите мне чего-нибудь для сна.

Я выписала. Корвалол да валерьянки. Больше нечего было.

Она взяла, кивнула и ушла.

И с тех пор - сама. Пятнадцать лет - сама.

Вечером я заглянула к ней. Под предлогом взять соли - соль у меня была, но ведь надо же как-то зайти.

Изба у Катерины тёплая. От печки жаром тянет, пахнет щами кислыми и немного - дымком берёзовым. Хорошо пахнет. По-домашнему. На окошке - горшок с геранью, красная, яркая, как уголёк. Полотенце льняное на гвоздике - вышитое петухами, Катерина сама вышивала, я помню. Всё чисто. Всё на месте.

Она налила мне чаю. Кружка глиняная, горячая - пальцы обжигает.

Ходики на стене: тик-так, тик-так.

Я смотрю на неё. Руки у Катерины на столе лежат. Пальцы узловатые, как корни у старой яблони. Кожа тёмная, в трещинках мелких. Земля въелась - ни каким мылом не отмыть. Такие руки - это жизнь прожитая. Вот что это такое.

- Катерина, - говорю, - зачем одна-то? Я бы помогла. Или кого из молодых позвать.

Она на руки свои посмотрела. Потом на меня.

- Валентина Семёновна. Своя ноша - она не тянет.

- Я пока тащу - я живу. Мешок этот подниму - значит, здорова. Значит, ещё нужна. Дрова поколю - значит, зима мне не страшна. Понимаешь?

Я понимала. И не понимала - одновременно.

- Это Егор тебе говорил? - спрашиваю.

Она чуть улыбнулась. Уголком рта.

- Отец мой говорил. Ещё когда маленькая была. Помню, плачу - тяжело мне, не могу. А он говорит: «Своя ноша не тянет, Катерина. Чужую - да, чужая давит. А свою несёшь и не замечаешь, потому что она твоя.»

Помолчала...