Выплюнул лёгкое и умер: утро в стационаре

Выплюнул лёгкое и умер.

Утро в стационаре – это особый ритуал. Медсёстры разносят лекарства и готовят пациентов к исследованиям, слышны первые шаги санитарок, скрип тележек с завтраками и тот специфический гул, который издаёт больница, просыпаясь. Я только что переступила порог отделения, ещё даже не переоделась, но мысленно уже распределяла предстоящий день: до пятиминутки у начмеда (которая обычно длилась не менее получаса) надо успеть сделать обход пациентов, дать задания своим интернам и ординаторам, консилиум по сложному пациенту, сходить в реанимацию, и бумаги... бумаги... бумаги... Тогда ещё не было ЕМИАС, печатали всё на своих ноутбуках, вносили результаты исследований – очень много времени уходило. Кофе. Срочно нужен кофе. Без него я – как кардиостимулятор с севшей батарейкой: вроде и есть, а толку мало. В те времена кофе я пила чашек по 5–6 в день... ела мало (не успевала). Да, здоровье скоропомощная медицина уносит много. Мне тогда было лет 30, и я мало об этом думала.
Главное – пациенты, спасти как можно больше людей...

И тут – как из-под земли. Марина, наша медсестра, человек с лицом, обычно выражающим спокойную уверенность опытного боцмана в шторм, появилась передо мной. В её глазах читалось что-то... не утреннее. Она сделала паузу и произнесла всего одно слово, растянув его на два слога:

– Доооктор...

Вот это «доооктор» не предвещало ничего хорошего.

– Петров... Ночью. Вышел из палаты, и изо рта фонтаном кровь пошла. И... выплюнул лёгкое...
Я вызвала дежурного врача, но пациент мгновенно умер, и реанимационные действия без эффекта.

Мысленно я прокручивала историю болезни Петрова. Гипертоник со стажем. Сердечная недостаточность, ФК IIБ по NYHA. Тяжёлый ХОБЛ (хроническая обструктивная болезнь лёгких, ассоциированная с 40-летним стажем курения). Дома, естественно, таблетки не принимал (таких пациентов большинство в кардиологическом стационаре). Поступил по скорой неделю назад, стабилизировали. Мужчина возрастной, с юмором, вчера мне рассказывал анекдот про тёщу и сковородку.

Конечно, это был не кусок лёгкого, а большой, тёмно-бордовый, плотный кровяной сгусток, красноречивое свидетельство катастрофы.
Смерть была мгновенной, как выключение света. Ни боли, ни страха – просто резкий, окончательный щелчок выключателя.

Планы на день у меня были скорректированы. Теперь идти на вскрытие, писать посмертный эпикриз, согласовывать его с нашим начмедом – это примерно часа 4 рабочего времени. А на койках ещё 20 тяжёлых пациентов. Поэтому официальный рабочий день 8 часов, а по факту 10–12–15 (естественно, это никак не оплачивалось, во всяком случае, в 2013 году).

Я взяла историю болезни Петрова. Листала знакомые страницы. Годами курил по 2 пачки в день. Длительно нелеченная гипертоническая болезнь. Годы пренебрежительного «авось пронесёт», таблетки, принимаемые урывками, когда «давление совсем доконает». Сердце, годами качающее кровь против запредельного сопротивления сосудов, – измученный, гипертрофированный левый желудочек. А потом – декомпенсация. Сердечная недостаточность. Застой в лёгких. Стенки сосудов, истончённые годами борьбы с давлением, воспалением, кто знает чем ещё... И в один момент – разрыв. Как плотина. Струя крови, заполняющая бронхи... И финал. Быстрый, как удар ножом.

Грусть? Да. Но не неожиданность. Скорее горечь от этой предсказуемости. От того, что эту смерть можно было отложить. На годы. На десятилетия. Банальными таблетками. Отказом от курения. Банальным вниманием к себе.

Самое сложное в медицине – это убедить человека вовремя принять свою таблетку. Чтобы не оставлять на прощание таких вот «убедительных» аргументов. Кофе, кстати, за это время окончательно остыл. Как обычно. Тогда я практически никогда не пила горячий кофе.