Ей приказали подтянуть двоечника-оборванца.

Ей приказали подтянуть двоечника-оборванца. Никто не ожидал, что будет через 10 лет»

Не прошла мимо

Была у нас в Заречье история одна, давняя. Про Зинку Сорокину и Степку Иванова.

Зинка у нас росла - всем на зависть. Коса русая до пояса, щеки - маков цвет, глаза синие, что васильки во ржи. А уж умница какая! И в школе первая, и в художественной самодеятельности в клубе первая, и на всех собраниях комсомольских - пламенные речи говорит. Правильная вся, как по линеечке черченная. Мать с отцом, оба учителя, в ней души не чаяли. Глядели на дочку и видели ее уже где-то в городе, в белом халате в большой больнице.

А Степка Иванов - совсем другая песня. Жил он на самом краю села, в старой избе, что от ветров вся скрипела. Отец их сгинул где-то на заработках, а мать, тетка Дарья, надрывалась на ферме дояркой, здоровье свое там и оставила. Вечно бледная, кашляющая. А Степка - волчонок волчонком. Угрюмый, молчаливый, в школу ходил через раз, вечно в какой-то рваной фуфайке. Учителя на него давно рукой махнули. Ну что с него взять?

И вот однажды вызывает нашу Зинку к себе Клавдия Петровна, председательша наша. Женщина она была суровая, слов на ветер не бросала.

- Вот что, Сорокина, - говорит, а сама на Зинку смотрит так, будто насквозь видит. - Есть у тебя общественное поручение. Будешь шефство брать над Ивановым. Чтоб к концу четверти у него по главным предметам тройки были. Ты у нас комсомолка, активистка. Вот и покажи себя в деле, а не на словах.

Зинка аж побледнела. Ей, первой ученице, возиться с этим обормотом Степкой? Да это ж позор! Но с Клавдией Петровной не поспоришь. Скрипнула зубами, кивнула.

Пошла она к Степке после уроков. А у них во дворе - бурьян по пояс, калитка на одной петле висит. Зашла в сени, а там холодом тянет, кислым каким-то запахом. В избе полумрак, на столе - чугунок с остывшей картошкой да краюха хлеба. Сам Степка сидит у печки, что-то там ковыряет. А на лежанке, укрытая старым тулупом, мать его лежит, кашляет сухо, надрывно.

- Я это… пришла, - Зинка робко так, сама не зная, что сказать. - Мне велели… с тобой заниматься.

Степка глянул на нее исподлобья, как зверек из норы.

- Не надо со мной заниматься, - буркнул. - Иди отсюда.

Зинка оскорбилась. Она, значит, время свое тратит, а он еще и гонит! Но тут вспомнила строгий взгляд Клавдии Петровны, вздохнула и разложила на столе свои чистенькие тетрадки.

- Надо, Степан. Садись. Будем задачу решать.

Ох, что это были за занятия, милые мои… Он пыхтел, сопел, карандаш в грязных пальцах ломал. А сам то и дело на мать поглядывал, то к печке бежал полено подбросить. Зинка злилась, но терпела. Приходила день, другой, третий… А толку чуть. В голове у него не задачи были, а совсем другое.

А потом случился перелом. Как сейчас помню, ноябрь был, холодный, слякотный. Приходит Зинка к ним, печка еле теплится. Степка на дворе дрова колет, а сам маленький, худой, топор в руках так и пляшет. Руки красные, замерзшие. Мать его совсем слегла.

Зинка постояла, посмотрела на все это… и вдруг что-то в ней дрогнуло. Она молча сняла свое красивое пальтишко, аккуратно повесила его на гвоздик. Не говоря ни слова, она решительно подошла к двум пустым ведрам, что стояли у порога, и взялась за их дужки.

- Где у вас колодец? - тихо спросила она, не глядя на Степку.

Он аж топор опустил, смотрит на нее во все глаза, не верит. Она, Зинка-отличница, гордость школы, собралась в своих чистых сапожках по ноябрьской грязи воду таскать?

Он молчал с секунду, а когда она уже шагнула к двери, очнулся. Подскочил к ней, мягко, но настойчиво отнял ведра.

- Я сам, - хрипло сказал он и скрылся за дверью.

Пока его не было, Зинка не стояла столбом. Огляделась. Нашла в углу тряпку, намочила ее остатками воды в рукомойнике и стала протирать липкий от крошек стол. Когда Степка вернулся, тяжело дыша и поставив полные ведра на пол, она уже нашла в мешке под лавкой несколько картофелин и искала нож.