— Ты знал, что твоя бывшая жена беременна?

— Ты знал, что твоя бывшая жена беременна? - спрашивает друг, а у меня в груди дерет все от боли.
Андрей стоял у окна, глядя, как по стеклу стекают редкие капли дождя, и не сразу понял, что друг что‑то говорит. Слова доходили будто сквозь вату, медленно, тяжело.
— Ты знал, что твоя бывшая жена беременна? — повторил друг, чуть наклонив голову, вглядываясь в его лицо, будто пытаясь прочесть там хоть какую‑то реакцию.
У Андрея в груди дёрнуло, будто кто‑то резко потянул за невидимую струну, и стало больно дышать. Он сжал пальцы на подоконнике, чувствуя, как холодная поверхность врезается в кожу. Беременна. Это слово ударило не новостью — оно ударило воспоминаниями: их общими, старыми, давно спрятанными в дальний угол памяти.
Он покачал головой, не столько отвечая другу, сколько пытаясь стряхнуть наваждение.
— Нет, — голос прозвучал хрипло, непривычно чужим. — Не знал.
Друг помолчал, потом неловко потёр шею, будто сам жалел, что принёс эту весть.
— Прости, что так… прямо. Просто подумал, лучше от меня услышишь, чем ещё откуда. В общем, она… всё у неё нормально, говорят. Срок небольшой.
Андрей кивнул, хотя внутри всё кричало, требуя тишины, чтобы он мог просто переварить услышанное. Перед глазами вдруг всплыло случайное воспоминание: как они когда‑то спорили, стоит ли заводить детей, и она тогда тихо сказала: «Хочу, чтобы у нашего ребёнка были твои глаза». Он тогда отшутился, ушёл от разговора, а теперь эти слова вернулись к нему эхом, острым и безжалостным.
— И что теперь? — спросил друг осторожно, будто ступал по тонкому льду.
Андрей не знал. Он смотрел на мокрые улицы, на тусклые огни фонарей, и понимал, что земля под ногами вдруг стала зыбкой. Беременность бывшей жены не требовала от него ничего — и в то же время требовала всего: всех тех чувств, которые он столько времени старательно прятал.
Он глубоко вдохнул, стараясь вернуть себе хоть каплю контроля.
— Ничего, — наконец произнёс он, и в этом «ничего» было больше боли, чем во всех невысказанных словах. — Просто… дай мне немного времени.
Друг положил ему руку на плечо — лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое вдруг удержало его от того, чтобы рассыпаться на части.
Тишина в комнате стала гуще, будто сама атмосфера прислушивалась к тому, что происходит внутри Андрея. Он медленно отлепил пальцы от подоконника и прошёл к креслу, сел, не глядя ни на что конкретно — просто чтобы не стоять, потому что ноги вдруг стали ватными. Друг присел на край дивана, не стал болтать, не стал заполнять тишину пустыми фразами, и за это Андрей был ему благодарен.
Мысли метались, сталкивались друг с другом, не давая ни одной оформиться до конца. Андрей пытался ухватить хоть одну, самую простую: «Это её жизнь», «Ты уже не обязан», «Это не про тебя». Но каждая из этих фраз разбивалась о другое, куда более древнее чувство — ответственность, которая не спрашивала, хочет он её нести или нет.
Он вспомнил, как когда‑то держал её руку в больнице, когда ей делали небольшую операцию, и как она, даже под лёгким наркозом, шептала: «Не уходи». Он не ушёл тогда. А потом ушёл совсем — не из‑за злобы, не из‑за ненависти, а просто потому, что они перестали слышать друг друга, и тишина между ними стала громче любых криков.
И вот теперь эта тишина снова заговорила, но уже другими словами.