Со всех сторон сегодня нам говорят- травма это зло.

Со всех сторон сегодня нам говорят- травма это зло. Психологи, коучи, книжульки по саморазвитию хором призывают прорабатывать, отпускать, избавляться. Травма стала врагом, которого нужно непременно победить, чтобы наконец-то начать жить полной жизнью.

Но у любого явления в этом мире, как я уже и говорила, есть обратная сторона.

А что если травма это не то, от чего нужно бежать, а даже наоборот топливо? Что если именно из неё, из этой внутренней раны, рождаются амбиции, которые двигают человечество вперёд?
Посмотрите вокруг. Условно нормальный, благополучный человек, у которого в целом всё хорошо, редко становится тем, кто меняет мир. Его ничего не будоражит, не тревожит, у него нет внутреннего протеста, нет того, с чем он категорически не согласен. А значит нет двигателя. Нет той неуёмной силы, которая заставляет не спать ночами, доказывать, искать, биться!

Давайте по фактам:

Илья Мечников, будущий нобелевский лауреат, в молодости пережил то, что сломало бы кого угодно. Его первая жена Людмила была так больна туберкулёзом, что её несли в церковь венчаться на стуле. Через несколько лет она умерла. Мечников пытался покончить с собой, приняв большую дозу морфия. Выжил. Женился во второй раз и его молодая жена Ольга заболела тяжелейшим тифом. Он снова решил уйти за ней ввёл себе кровь больного возвратным тифом. И снова выжил. Не уемный, ей Богу. Именно после этой второй попытки, наблюдая за собственным выздоровлением, он начал изучать защитные силы организма. Так родилась теория фагоцитоза и фактически вся современная иммунология. Из двух любовей, которых он чуть не лишился, выросла наука, спасающая нас всех.

Константин Циолковский в девять лет переболел скарлатиной и почти полностью оглох. Из мира звуков его выбросило навсегда- гимназия стала невозможной, друзей не было, сверстники дразнили. Он остался один на один с книгами. И именно эта оглушительная тишина, эта изоляция мальчика, который не мог быть как все, породила мечтателя, который первым в мире рассчитал, как человеку выйти в космос. Глухой провинциальный учитель из Калуги стал отцом космонавтики. Если бы он слышал возможно, мы до сих пор не летали бы к звёздам.

Николай Пирогов прошёл Крымскую войну и увидел то, что мирному человеку видеть нельзя дабы не сойти с ума- горы раненых, гангрену, ампутации без обезболивания, мальчиков, умирающих от того, что некому подать воды. Эта боль тысячекратно умноженная стала его личной. Он первым в мире применил эфирный наркоз в полевых условиях, изобрёл гипсовую повязку, ввёл сортировку раненых, привёл на фронт сестёр милосердия. Вся военно-полевая хирургия выросла из его невозможности смотреть, как люди мучаются зря.

Святослав Фёдоров в семнадцать лет мечтал стать лётчиком. Поступил в училище. А потом нелепая авария, трамвай, и стопы фактически нет. Мечта о небе закрылась навсегда. Он мог сломаться, спиться, озлобиться. Вместо этого пошёл в медицину и стал тем, кто вернул зрение миллионам. Изобрёл искусственный хрусталик, поставил операции на поток, построил систему, которая до сих пор работает. Человек, у которого отняли возможность летать, дал другим возможность видеть.

Дмитрий Менделеев был семнадцатым ребёнком в семье. Когда ему было около тринадцати, отец, и без того ослепший, умер. Мать, женщина невероятной воли, продала всё и повезла младшего сына через половину страны учиться сначала в Москву, потом в Петербург. Она умерла вскоре после того, как он поступил. Менделеев потом писал, что вся его жизнь была попыткой оправдать материнскую жертву. Периодический закон, изменивший химию навсегда, это в каком-то смысле сыновний долг.

Фёдор Достоевский стоял на эшафоте. Ему уже зачитали смертный приговор, уже надели саван, когда в последнюю секунду объявили помилование каторга вместо расстрела. Четыре года в Омском остроге, потом солдатчина, эпилепсия, нищета, смерть первой жены, смерть любимого брата, проигрыш всего в рулетку.