«Как только тебя не станет, квартира перейдет туда, где ей место»

Когда врач в палате тихо сказал Вере Мельниковой, что ей осталось не больше семи дней, муж не заплакал. Не взял её за руку. Не спросил, больно ли ей. Он наклонился к самому уху, поправил одеяло так, будто заботится, и шепнул: «Как только тебя не станет, квартира в Ярославле, участок под Переславлем и все деньги наконец перейдут туда, где им и место». И именно в эту секунду Вера поняла: страшнее смерти бывает только момент, когда рядом с твоей кроватью стоит человек, который уже мысленно живёт после тебя.
Ей было двадцать девять. Возраст, в котором люди обычно спорят о ремонте, выбирают шторы на кухню, думают, когда лучше заводить ребёнка, и обещают себе, что настоящая взрослая жизнь ещё впереди. А Вера лежала под тусклой больничной лампой, с сухими губами, тяжёлой слабостью в теле и руками, истончившимися так, будто силы уходили из неё не неделями, а месяцами.
Доктор говорил осторожно. Такими голосами обычно не обнадёживают. Такими голосами уже готовят к худшему. Почки. Печень. Резкое ухудшение. Анализы хуже с каждым разом. Нужно собрать близких. Нужно успеть договорить важное.
Илья сидел рядом с опущенной головой так убедительно, что любая медсестра подумала бы: вот человек, которого сейчас сломает горе. Вера бы тоже так подумала. Ещё полгода назад.
Но когда дверь закрылась, он поднял лицо — и на нём не было ни одной слезы.
— Семь дней, — повторил он почти с облегчением. — Я думал, ты протянешь дольше.
Сначала ей показалось, что это жар. Что она ослышалась. Что больничный воздух, запах хлорки и бессонные ночи сделали с ней что-то странное. Но потом память будто сама начала раскладывать по местам всё, на что раньше она боялась смотреть прямо.
Его вечерний чай.
Каждый день, почти в одно и то же время. Кружка с мёдом и лимоном, которую он приносил с такой тихой, безупречной заботой, что даже санитарки говорили: «Вам с мужем повезло». После этого чая Веру мутило. Потом начиналась слабость. Потом дрожь в ногах. Потом судороги, от которых хотелось вцепиться в край простыни и просто переждать ночь.
Она убеждала себя, что это лекарства. Что организм не справляется. Что болезнь так и приходит — медленно, буднично, без театра.
Но однажды дома, ещё до госпитализации, Илья поставил кружку на подоконник у кухни, и несколько капель пролились в горшок с геранью. Через сутки листья почернели по краям, как будто их обожгло изнутри. Тогда Вера замерла на секунду, но тут же отмахнулась от собственной мысли. Потому что признать такую мысль о человеке, с которым ты делил дом, ужины, простыню и планы, почти невозможно.
Теперь — в больничной палате — она больше не могла отмахнуться.
Может, она не умирает.
Может, её убивают.
Как только Илья вышел, пообещав принести «тот самый чай», Вера с трудом сунула руку под подушку. Там уже три дня лежал старый телефон. Она спрятала его почти машинально, после очередной ночи, когда ей стало хуже сразу после нескольких глотков. Тогда это казалось стыдной подозрительностью. Сейчас — единственным шансом.
Первой она позвонила Лидии Сергеевне.
Для всех та была просто соседкой по даче, женщиной в пуховом платке, которая знала, как спасать рассаду от заморозков и у кого в посёлке какой характер. Но для Веры Лидия Сергеевна была ближе, чем многие родственники. После смерти её отца именно она первой приходила, когда в доме становилось слишком тихо. Приносила тёплые пирожки в полотенце, ворчала на сквозняки и почему-то всегда замечала то, что другие пропускали.
— Верочка? — сразу отозвалась она.
Только она одна всё ещё называла её так, как в детстве.
— Если вы не поможете мне сегодня, я могу не дожить до седьмого дня, — прошептала Вера.
На том конце повисла короткая, жёсткая пауза...