06.05.2026 01:05
Пост канала «Позывной "Симча"» от 06.05.2026
Доброе утро, родные...
Спал отвратительно. Сегодня ночью организм просто отказался отдыхать — ворочался до четырёх, проваливался в тревожные сны, просыпался в холодном поту.
Позавчера и вчера было столько волнительных моментов, что это выбило меня полностью. Для меня такие дни — мощнейший триггер. Нервы на пределе, голова раскалывается, а сердце колотится так, будто снова под миномётным обстрелом.
И я решил: не буду разделять, объединю всё в одном посте.
Потому что это не разделяется. Это единый нерв. Сплошная рана, которая не заживает.
Мы с Галиной Владимировной Ампилоговой участвовали в открытии памятных досок погибшим бойцам на СВО.
Как их много…
Десятки имён. Сотни глаз, которые навсегда останутся молодыми. И каждая доска — это не просто материал и гравировка. Это чей-то сын, который мечтал построить дом. Чей-то отец, который обещал вернуться. Чей-то брат, который отдал жизнь, прикрывая других.
Я шёл вдоль этих досок и читал фамилии. Знакомые. Незнакомые. Но все — свои. Все — из нашей общей крови.
Один парень с фотографии смотрел с лёгкой улыбкой. Ему было двадцать два. У него вся жизнь была впереди — свадьба, дети, старость. Вместо этого — холодный металл и цветы у подножия.
Второй — в камуфляже, с суровым взглядом. Опытный. Прошёл не одну горячую точку. А здесь, в поле, его настигла та самая пуля или осколок, которую он не услышал.
Сколько их ещё будет? Сколько досок мы откроем, прежде чем это всё закончится?
Самое тяжёлое — видеть родственников.
Их глаза. Они красные, опухшие, но сухие — они держатся из последних сил. Они знают, что на них смотрят, что нельзя раскисать. Но когда звучит имя, когда объявляют минуту молчания — плотина рушится.
Я видел, как мать одного парня стояла ровно, с прямой спиной. Казалось, она справится. А потом кто-то из родных положил руку ей на плечо — и она рухнула. Просто осела на стул и завыла. Этот звук — его ни с чем не спутать. Это не просто плач. Это крик души, которую разорвали на части.
Я стоял в двадцати метрах и чувствовал, как у меня подкашиваются ноги. Потому что это могла быть моя мать. Или мать любого из нас, кто сейчас читает этот пост.
Я мысленно прокручивал те бои.
Те самые моменты, когда свистело над головой, когда земля уходила из-под ног, когда рядом падали свои. Когда ты бежишь и не знаешь, доживёшь ли до следующей секунды. Когда адреналин застилает глаза, а потом — тишина. И тишина эта страшнее любого взрыва.
И думал: почему не я?.. Почему они?
Это чувство — оно не отпускает. Оно въедается под кожу, живёт в тебе, просыпается по ночам. Ты начинаешь винить себя за то, что стоишь здесь, дышишь, чувствуешь солнце, обнимаешь своих детей… а их нет. Они остались там. В чистом поле. В окопе. В броне, которая не спасла.
Особенно тяжело было вручать награду (посмертно) родителям без вести пропавшего брата.
Слёзы рекой...
Они ждали. Они надеялись. Месяцы — может быть, полгода, может быть, год — они жили этой надеждой, как кислородом. Каждое утро мать проверяла телефон — вдруг он нашёлся, вдруг контузия, вдруг госпиталь, вдруг просто потеря памяти, но жив, жив, жив.
Каждый вечер отец сидел на кухне и смотрел в одну точку, перебирая в голове варианты. Может, в плену. Может, его эвакуировали и данные потерялись. Может, он очнётся в больнице без документов.
А сегодня всё рухнуло окончательно.
Потому что награда посмертно — это приговор. Это последняя точка, после которой ничего не исправить. Ни надежды. Ни чуда. Ни «может быть».
Мать держалась за сына, которого уже нет. Она сжимала медаль так, будто это могло вернуть его. Смотрела на портрет — и не могла отвести взгляд. Потом прижала награду.
Отец стоял рядом. Молча. Комок в горле размером с кулак. Он не плакал. Он смотрел в одну точку — в никуда. Я хотел подойти к нему после, хотел сказать что-то, но слова застряли. Что скажешь человеку, у которого отняли сына? «Держитесь»? «Крепитесь»? Это пустота. Это не работает.
Я всё бы отдал, чтобы поменяться с ним местами...
Спал отвратительно. Сегодня ночью организм просто отказался отдыхать — ворочался до четырёх, проваливался в тревожные сны, просыпался в холодном поту.
Позавчера и вчера было столько волнительных моментов, что это выбило меня полностью. Для меня такие дни — мощнейший триггер. Нервы на пределе, голова раскалывается, а сердце колотится так, будто снова под миномётным обстрелом.
И я решил: не буду разделять, объединю всё в одном посте.
Потому что это не разделяется. Это единый нерв. Сплошная рана, которая не заживает.
Мы с Галиной Владимировной Ампилоговой участвовали в открытии памятных досок погибшим бойцам на СВО.
Как их много…
Десятки имён. Сотни глаз, которые навсегда останутся молодыми. И каждая доска — это не просто материал и гравировка. Это чей-то сын, который мечтал построить дом. Чей-то отец, который обещал вернуться. Чей-то брат, который отдал жизнь, прикрывая других.
Я шёл вдоль этих досок и читал фамилии. Знакомые. Незнакомые. Но все — свои. Все — из нашей общей крови.
Один парень с фотографии смотрел с лёгкой улыбкой. Ему было двадцать два. У него вся жизнь была впереди — свадьба, дети, старость. Вместо этого — холодный металл и цветы у подножия.
Второй — в камуфляже, с суровым взглядом. Опытный. Прошёл не одну горячую точку. А здесь, в поле, его настигла та самая пуля или осколок, которую он не услышал.
Сколько их ещё будет? Сколько досок мы откроем, прежде чем это всё закончится?
Самое тяжёлое — видеть родственников.
Их глаза. Они красные, опухшие, но сухие — они держатся из последних сил. Они знают, что на них смотрят, что нельзя раскисать. Но когда звучит имя, когда объявляют минуту молчания — плотина рушится.
Я видел, как мать одного парня стояла ровно, с прямой спиной. Казалось, она справится. А потом кто-то из родных положил руку ей на плечо — и она рухнула. Просто осела на стул и завыла. Этот звук — его ни с чем не спутать. Это не просто плач. Это крик души, которую разорвали на части.
Я стоял в двадцати метрах и чувствовал, как у меня подкашиваются ноги. Потому что это могла быть моя мать. Или мать любого из нас, кто сейчас читает этот пост.
Я мысленно прокручивал те бои.
Те самые моменты, когда свистело над головой, когда земля уходила из-под ног, когда рядом падали свои. Когда ты бежишь и не знаешь, доживёшь ли до следующей секунды. Когда адреналин застилает глаза, а потом — тишина. И тишина эта страшнее любого взрыва.
И думал: почему не я?.. Почему они?
Это чувство — оно не отпускает. Оно въедается под кожу, живёт в тебе, просыпается по ночам. Ты начинаешь винить себя за то, что стоишь здесь, дышишь, чувствуешь солнце, обнимаешь своих детей… а их нет. Они остались там. В чистом поле. В окопе. В броне, которая не спасла.
Особенно тяжело было вручать награду (посмертно) родителям без вести пропавшего брата.
Слёзы рекой...
Они ждали. Они надеялись. Месяцы — может быть, полгода, может быть, год — они жили этой надеждой, как кислородом. Каждое утро мать проверяла телефон — вдруг он нашёлся, вдруг контузия, вдруг госпиталь, вдруг просто потеря памяти, но жив, жив, жив.
Каждый вечер отец сидел на кухне и смотрел в одну точку, перебирая в голове варианты. Может, в плену. Может, его эвакуировали и данные потерялись. Может, он очнётся в больнице без документов.
А сегодня всё рухнуло окончательно.
Потому что награда посмертно — это приговор. Это последняя точка, после которой ничего не исправить. Ни надежды. Ни чуда. Ни «может быть».
Мать держалась за сына, которого уже нет. Она сжимала медаль так, будто это могло вернуть его. Смотрела на портрет — и не могла отвести взгляд. Потом прижала награду.
Отец стоял рядом. Молча. Комок в горле размером с кулак. Он не плакал. Он смотрел в одну точку — в никуда. Я хотел подойти к нему после, хотел сказать что-то, но слова застряли. Что скажешь человеку, у которого отняли сына? «Держитесь»? «Крепитесь»? Это пустота. Это не работает.
Я всё бы отдал, чтобы поменяться с ним местами...