12.05.2026 04:44
🪂 Первый прыжок.
🪂 Первый прыжок. Ан-2. 30 градусов жары. 18 лет. И друг, которого больше нет...
Это было летом. Нам было по восемнадцать — возраст, когда страха ещё нет, а есть только предвкушение.
Мы готовились к этому прыжку не одну неделю: теория, укладка парашютов, инструктажи, бесконечные «а если…».
Утром в день прыжка оделись по форме — всё как положено. Но было одно «но»: мы не брились.
Существовало поверье — побреешься перед прыжком, быть беде. Кто-то из старших ребят усмехнулся: «Не надо облегчать работу патологоанатому. Если разобьёшься — пусть сам бреет потом».
Мы тогда посмеялись. А потом эта фраза ещё не раз всплывала в голове.
До аэродрома было километров пять, не меньше. Мы шли пешком. С парашютами за спиной, полученными на складе, с автоматами на шеях, в полной выкладке. Солнце палило так, что воздух дрожал.
Термометр показывал за тридцать, а может, и все тридцать пять — мы уже не разбирали. Пот лился ручьём, лямки впивались в плечи, мокрая форма прилипала к телу, дыхание перехватывало, но никто не жаловался. Мы же мужики, нам восемнадцать.
На взлётной полосе мы просидели четыре часа. Четыре часа в полной экипировке, под палящим солнцем, слушая гул чужих самолётов и наблюдая, как другие группы одна за другой поднимаются в небо. Мы ждали своей очереди. Молчали. Шутили. Снова молчали.
Андрюха сидел рядом и улыбался. Он никогда не показывал волнения. Он вообще был таким — спокойным, уверенным, надёжным. Мой лучший друг. В 2023 году он погиб на СВО.
Мы зашли на борт Ан-2. Первым должен был прыгать Андрюха. Я — третьим. Внутри самолёта было тесно, душно, гулко. Мотор завёлся, и началась тряска. Такой специфический, дребезжащий гул, когда кажется, что самолёт сейчас просто рассыплется в воздухе. Трясло нас всех. Непонятно было — то ли мы уже летим, то ли ещё рулим, то ли вообще падаем. В иллюминатор ничего не видно — только мутное небо и мелькание облаков.
И тут — команда. Крик. «Готовься!»
Мы встали. Сердце ухнуло в пятки, а потом подскочило куда-то к горлу. Андрюха шагнул в проём и исчез. Просто исчез. Раз — и нет его. Второй парень — следом.
А я стою. Смотрю в проём. Внизу — земля, далеко-далеко. Вокруг — шум, гул, ветер. И я не вижу Андрюху. Я потерял его из виду. Паника накрыла мгновенно — липкая, холодная, парализующая. Я не понимаю, где он, что с ним, раскрылся ли его парашют, жив ли он вообще. В голове — каша.
Сзади орёт прапорщик. Он уже не говорит — он орёт матом, вперемешку с инструкциями. «Пошёл! Пошёл, мать твою!»
Я делаю шаг. Нас учили: отталкиваться с правой ноги, строго по курсу самолёта, чтобы не закрутило, чтобы вылететь ровно и стабильно. Я всё перепутал. Нога — не та, толчок — не туда, тело — не слушается. Меня разворачивает, я теряю равновесие, и в следующий миг — удар. Я бьюсь головой об рампу, чувствую, как затылок взрывается болью, падаю на спину, точнее на копчик, и просто вываливаюсь наружу. Как мешок. Как кусок чего-то безвольного. Никакой тебе красивой стойки, никакого контроля — просто тело в пустоте.
«501, 502, 503… кольцо!»
Дёргаю. Над головой — хлопок. Тишина.
Я открываю глаза. Я парю. Небо вокруг — бесконечное, голубое, чистое. Купол надо мной — белый, красивый, раскрытый. И тишина. Такая, какой не бывает на земле. Ни звука. Только ветер где-то далеко.
Красота продлилась недолго.
Воздушная яма. Меня бросает вверх, потом резко вниз. Инструктор, который прыгнул следом, несётся на меня с бешеной скоростью. Он орёт: «Тяни лево! Тяни лево, мать твою!» Я в ответ ору: «Тяни хоть что-нибудь, только звездуй от меня подальше!» Мы разлетаемся буквально в метре друг от друга.
Земля приближается. Я помню, что надо приземлиться на две ноги. Помню, что надо погасить купол — дёрнуть нижние стропы.
Но руки… Руки не слушаются. Они просто не сжимаются. Пальцы не могут ухватить стропы, они дрожат, скользят, хватают воздух.
Я уже касаюсь земли, подкашиваются ноги, и тут я вспоминаю про купол. Хватаю за два пучка — не за те, не так, не пойми как. Ветер набивает парашют, и меня волочёт по земле. Лицом.
Это было летом. Нам было по восемнадцать — возраст, когда страха ещё нет, а есть только предвкушение.
Мы готовились к этому прыжку не одну неделю: теория, укладка парашютов, инструктажи, бесконечные «а если…».
Утром в день прыжка оделись по форме — всё как положено. Но было одно «но»: мы не брились.
Существовало поверье — побреешься перед прыжком, быть беде. Кто-то из старших ребят усмехнулся: «Не надо облегчать работу патологоанатому. Если разобьёшься — пусть сам бреет потом».
Мы тогда посмеялись. А потом эта фраза ещё не раз всплывала в голове.
До аэродрома было километров пять, не меньше. Мы шли пешком. С парашютами за спиной, полученными на складе, с автоматами на шеях, в полной выкладке. Солнце палило так, что воздух дрожал.
Термометр показывал за тридцать, а может, и все тридцать пять — мы уже не разбирали. Пот лился ручьём, лямки впивались в плечи, мокрая форма прилипала к телу, дыхание перехватывало, но никто не жаловался. Мы же мужики, нам восемнадцать.
На взлётной полосе мы просидели четыре часа. Четыре часа в полной экипировке, под палящим солнцем, слушая гул чужих самолётов и наблюдая, как другие группы одна за другой поднимаются в небо. Мы ждали своей очереди. Молчали. Шутили. Снова молчали.
Андрюха сидел рядом и улыбался. Он никогда не показывал волнения. Он вообще был таким — спокойным, уверенным, надёжным. Мой лучший друг. В 2023 году он погиб на СВО.
Мы зашли на борт Ан-2. Первым должен был прыгать Андрюха. Я — третьим. Внутри самолёта было тесно, душно, гулко. Мотор завёлся, и началась тряска. Такой специфический, дребезжащий гул, когда кажется, что самолёт сейчас просто рассыплется в воздухе. Трясло нас всех. Непонятно было — то ли мы уже летим, то ли ещё рулим, то ли вообще падаем. В иллюминатор ничего не видно — только мутное небо и мелькание облаков.
И тут — команда. Крик. «Готовься!»
Мы встали. Сердце ухнуло в пятки, а потом подскочило куда-то к горлу. Андрюха шагнул в проём и исчез. Просто исчез. Раз — и нет его. Второй парень — следом.
А я стою. Смотрю в проём. Внизу — земля, далеко-далеко. Вокруг — шум, гул, ветер. И я не вижу Андрюху. Я потерял его из виду. Паника накрыла мгновенно — липкая, холодная, парализующая. Я не понимаю, где он, что с ним, раскрылся ли его парашют, жив ли он вообще. В голове — каша.
Сзади орёт прапорщик. Он уже не говорит — он орёт матом, вперемешку с инструкциями. «Пошёл! Пошёл, мать твою!»
Я делаю шаг. Нас учили: отталкиваться с правой ноги, строго по курсу самолёта, чтобы не закрутило, чтобы вылететь ровно и стабильно. Я всё перепутал. Нога — не та, толчок — не туда, тело — не слушается. Меня разворачивает, я теряю равновесие, и в следующий миг — удар. Я бьюсь головой об рампу, чувствую, как затылок взрывается болью, падаю на спину, точнее на копчик, и просто вываливаюсь наружу. Как мешок. Как кусок чего-то безвольного. Никакой тебе красивой стойки, никакого контроля — просто тело в пустоте.
«501, 502, 503… кольцо!»
Дёргаю. Над головой — хлопок. Тишина.
Я открываю глаза. Я парю. Небо вокруг — бесконечное, голубое, чистое. Купол надо мной — белый, красивый, раскрытый. И тишина. Такая, какой не бывает на земле. Ни звука. Только ветер где-то далеко.
Красота продлилась недолго.
Воздушная яма. Меня бросает вверх, потом резко вниз. Инструктор, который прыгнул следом, несётся на меня с бешеной скоростью. Он орёт: «Тяни лево! Тяни лево, мать твою!» Я в ответ ору: «Тяни хоть что-нибудь, только звездуй от меня подальше!» Мы разлетаемся буквально в метре друг от друга.
Земля приближается. Я помню, что надо приземлиться на две ноги. Помню, что надо погасить купол — дёрнуть нижние стропы.
Но руки… Руки не слушаются. Они просто не сжимаются. Пальцы не могут ухватить стропы, они дрожат, скользят, хватают воздух.
Я уже касаюсь земли, подкашиваются ноги, и тут я вспоминаю про купол. Хватаю за два пучка — не за те, не так, не пойми как. Ветер набивает парашют, и меня волочёт по земле. Лицом.