Последние годы почти все силы он тратил на строительство дома на берегу Селигера – на земле своих предков.

Последние годы почти все силы он тратил на строительство дома на берегу Селигера – на земле своих предков. Эту усадьбу он скромно и с нескрываемой любовью называл «заимкой». Здесь – в ещё недостроенном доме – он часто принимал гостей, показывал им небольшую пасеку, птичник с пищащими перепёлками, жаловался (правда очень по-доброму) на оленей и кабанов, вытаптывающих его сад, угощал волшебным ставленным мёдом и не менее волшебными солёными рыжиками, хлестал в бане берёзовым веником.

Я не раз бывал у него в гостях на заимке, и каждый раз это был праздник. Мы выпивали, ели вкусную еду из русской печи, много и подолгу беседовали.

Он мог говорить и об особенностях торфяного послевкусия островного виски, о солоноватости бретонских устриц, о силлабо-тонической поэзии Тредиаковского и Ломоносова, мог с любого места по памяти читать «Евгения Онегина», знал наизусть всего Северянина.

Но больше всего мы говорили о нашей общей Родине. Он изъездил её помногу раз и вдоль, и поперёк, восхищался ей, болел за неё, радовался и переживал, ежечасно молился за её благо. Заимка же стала для Максима его маленькой Россией, где он был «самодержцем», где всё подчинялось только его воле. Здесь он был абсолютно свободен от циничных и лживых начальников, пропитанных латентной русофобией менеджеров, тупых комментаторов.

Здесь всё было так, как должно быть в его России. Он любил оставаться в этой глуши в полном одиночестве – подкармливал своих любимых косуль, фотографировал на длинный фокус дятлов и овсянок, радовался первому вылету весенней пчелы, слушал крики коростеля, ловил ершей, ежедневно парился в бане.

Как-то раз он сказал: «Мне надо успеть достроить этот дом». Я не стал уточнять, что значит «успеть», мы понимали друг друга и так, мы вообще были с ним, как принято сейчас говорить, на одной волне. Он успел.

Когда ты уже не молод, то невольно задумываешься о том, что ценного ты накопил. Воспоминания о встречах с Максимом – одно из самых больших богатств, что я имею. В книге, которая, я надеюсь, скоро выйдет, ему посвящена большая глава.

Я писал её, когда Максим был ещё жив и был, как всегда, полон грандиозных планов и идей. Я не буду её переписывать, оставлю как есть. Бог даст, вы прочтёте, каким замечательным человеком был Максим Павлович Сырников – мой друг, мой учитель, мой эталон русского человека. А он Там будет фотографировать на длинный фокус райских птиц, солить рыжики, гнать самогон, ловить в небесной проруби окуней, покуривать втихаря сигарку и радоваться, и переживать за всех нас.

(С) Русский кулинар Влад Пискунов о своем соратнике и друге Максиме Сырникове.

Вечная память!